Михаил Седов – Убийства на линии фронта (страница 5)

– Они нашли третьего, Игорь Матвеевич? – спросила она ровным, лишенным эмоций голосом.

– Пока нет. И я надеюсь, не найдут, – ответил Громов, закрывая за собой дверь. Он подошел и встал рядом. На подоконнике в медицинских колбах стояли осенние ветки с багровыми листьями. Этот маленький островок жизни выглядел вызывающе неуместным в царстве смерти.

– Оптимизм. Редкое качество для вашей профессии, – она наконец повернулась к нему. Свет из окна падал на ее лицо, подчеркивая тонкие, умные черты и тень усталости в глазах. Она была без халата, в строгом темном платье, которое делало ее похожей не на врача, а на скорбящую по всему человечеству.

– Это не оптимизм. Это план, – сказал Громов. Он вынул из кармана два жетона и положил их на металлический стол. Алюминиевые овалы тускло звякнули. – Жетон Кравцова. Кравцов погиб в сорок третьем. Его тело опознано и захоронено. Жетон Белкина. Рядовой Белкин, согласно архивам, пропал без вести в сорок втором под Ржевом. Еще один призрак.

Елена взяла один из жетонов, повертела в тонких, сильных пальцах.

– Значит, вся эта история с мстителями, в которую так охотно поверил город…

– …и мое начальство, – закончил Громов, – это спектакль. Дымовая завеса. Кто-то очень хочет, чтобы мы пошли по этому следу, увязли в поисках несуществующего братства и упустили главное.

– А что главное?

– То, что их связывало не на войне, а до нее, – Громов пристально посмотрел ей в глаза, решая, насколько можно доверять. Что-то в ее спокойном, аналитическом взгляде подсказывало ему, что можно. – Оба, и Афанасьев, и Зайцев, короткое время перед самой войной работали в одной строительной организации. Военно-строительной.

Елена слушала внимательно, не перебивая. Она не выказывала удивления, лишь ее брови едва заметно сошлись у переносицы, словно она сопоставляла его слова с чем-то, что видела сама.

– Это многое объясняет, – сказала она наконец. – Точнее, это объясняет мои собственные сомнения. Я пересмотрела результаты вскрытия обоих. И чем больше я на них смотрела, тем меньше верила в ритуальную версию.

Она подошла к своему столу, взяла папку и открыла ее. Внутри были фотографии. Крупные, детальные снимки тел, ран, символов. Громов невольно напрягся. Он видел смерть во всех ее проявлениях, но эта холодная, задокументированная объективность всегда действовала на него угнетающе.

– Это не ритуал, Игорь Матвеевич, – ее голос звучал теперь по-другому, в нем появилась страсть исследователя. – Это цитата. Понимаете разницу? Ритуал – это действие, идущее изнутри, наполненное верой и эмоциями. А цитата – это имитация, внешнее подражание. Посмотрите сюда.

Она указала кончиком карандаша на фотографию символа, нацарапанного на лбу Афанасьева.

– Видите? Линия ровная, нажим одинаковый по всей длине. Нет ни одной помарки, ни одного следа дрогнувшей руки. Человек, который мстит, который находится во власти аффекта, так не действует. Его рука будет дрожать от ярости или ненависти. Он будет резать, а не выцарапывать. А это… это работа человека, который боится крови, но вынужден с ней работать. Он действует по инструкции. Холодно, точно, отстраненно. Как чертежник, который переносит рисунок с кальки на ватман.

Громов наклонился над фотографиями. Он видел лишь уродливые знаки на мертвой коже. Она же видела психологический портрет убийцы.

– То же самое с символом на груди, – продолжала Елена, ее голос завораживал своей уверенной логикой. – Кровь нанесена аккуратно, без подтеков. Словно кистью. Убийца не торопился, но и не упивался своим творением. Он просто выполнял задачу. Создавал картинку для нас с вами. И в этой картинке есть еще одна фальшивая нота.

– Какая?

– Расположение тел. Оно слишком… правильное. Слишком симметричное. Слишком похоже на то, как укладывают покойников в гробу. Убийца не бросил их, как это сделал бы обычный бандит. Он их уложил. Придал им позу. Это не похоже на ярость мстителя. Это похоже на педантичность… похоронного агента. Или патологоанатома, – она криво усмехнулась. – Он не оскверняет тела. Он их, как ни дико это звучит, «упорядочивает». Убирает за собой.

Громов выпрямился. Образ, который рисовала Елена, был жутким в своей обыденности. Не фанатик, не безумец, одержимый идеей мести, а холодный, расчетливый исполнитель. Чистильщик.

– В нашем деле здоровый цинизм – это форма гигиены, – тихо сказал он, скорее для себя, чем для нее.

– Именно, – кивнула она. – Поэтому я и не верю в этих народных героев. Герои так не поступают. Так поступают бухгалтеры, которые сводят кровавый дебет с кредитом.

Их разговор прервал стук в дверь. В кабинет заглянул молодой санитар.

– Елена Сергеевна, привезли результаты из лаборатории. По тому осколку.

– Спасибо, Петя. Положите на стол.

Когда санитар вышел, Елена взяла со стола небольшой листок бумаги и протянула его Громову.

– Помните осколок синего стекла, который вы нашли возле тела Зайцева?

Громов кивнул. Он почти забыл о нем, поглощенный работой в архиве.

– Я отправила его в криминалистическую лабораторию. Думала, может, от фары или от очков. Ответ пришел только что.

Громов взял листок. Несколько строк, напечатанных на машинке. Химический состав, спектральный анализ, плотность. И в конце – заключение.

– «…фрагмент является осколком защитного светофильтра марки С-4, применяемого в очках для газосварочных и электросварочных работ».

Он перечитал строку еще раз. Сварщик. Слово повисло в стерильном воздухе морга. Оно было неуместным, чужеродным, но в то же время идеально ложилось в ту картину, которая начала вырисовываться в его голове. Военно-строительное управление. Чертежи. Сметы. Бетон. И сварка.

Он поднял глаза на Елену. Их взгляды встретились, и в этот момент он понял, что нашел не просто компетентного специалиста. Он нашел союзника. Человека, который, как и он, видел мир не таким, каким он казался на поверхности, а умел заглядывать в его темные, скрытые глубины.

– Сварщик… – медленно произнес он. – Спасибо, Елена Сергеевна. Это… это очень важно.

– Я знаю, – просто ответила она. – Теперь у вас есть не только мертвые инженеры и снабженцы, но и вполне живые рабочие. Круг подозреваемых расширяется. Или сужается?

Громов не ответил. Он аккуратно сложил листок с заключением и убрал его во внутренний карман. Миф о мстителях, который так старательно выстраивал убийца, окончательно рухнул, погребая под своими обломками ложный след. Расследование вышло из тумана догадок на твердую почву фактов. Теперь у него была ниточка – ГУВСР №12. И у него был материальный след – осколок стекла от маски сварщика. Это было немного. Но для Игоря Громова этого было достаточно.

Он вышел из морга в сгущающиеся сумерки. Холодный воздух показался ему обжигающе свежим. Он больше не слышал испуганного шепота горожан. Он слышал гул стройки, визг металла и шипение сварочного аппарата. И где-то там, в этом мире цифр, контрактов и синих искр, прятался не призрак войны, а вполне реальный, расчетливый и безжалостный убийца. И Громов уже шел по его следу.

Третья жертва

Третий звонок не застал Громова врасплох. Он ждал его. Он сидел в своем кабинете, когда город за окном уже окрасился в глубокие, фиолетовые тона вечерней мглы, и слушал, как тикают часы на стене. Каждый щелчок маятника отмерял не секунды, а вероятность. Он не пил чай, не читал дело. Он просто сидел в тишине, наедине с картой Порт-Арска, на которой теперь горели два красных флажка, как две незаживающие раны, и ждал, когда появится третья.

Телефон закричал в десять вечера. Голос дежурного был уже не просто взволнованным – в нем звенела откровенная паника, которую он тщетно пытался прикрыть уставной сухостью.

– Товарищ старший следователь… У нас еще один. В Центральном парке. У фонтана «Дети». Все… все как в прошлые разы.

Громов молча положил трубку. Он не почувствовал ни удивления, ни злости. Лишь холодную, тяжелую пустоту, какая бывает на пепелище после пожара. Убийца не просто продолжал. Он ускорялся. Он нащупал пульс города и теперь методично вгонял в его артерии свой яд, наблюдая, как страх парализует его волю.

Центральный парк культуры и отдыха имени Кирова встретил его мертвой, неестественной тишиной. Обычно по вечерам здесь еще гуляли запоздалые парочки, слышался смех, шуршание шагов по гравийным дорожкам. Сейчас же парк был пуст и гулок, словно вымер. Оцепление, выставленное наспех, едва сдерживало небольшую, но возбужденно гудящую толпу у главных ворот. В свете милицейских фар их лица казались бледными, искаженными масками любопытства и ужаса. Новость разнеслась по городу со скоростью огня по сухому торфянику. «Мстители» нанесли новый удар.

Громов прошел сквозь оцепление, не обращая внимания на шепот, который волной прокатился за его спиной. Воздух был пропитан запахом мокрой земли и гниющей листвы – сладковатым, тленным ароматом умирающей осени. Фонари, окутанные плотными коконами тумана, роняли на землю тусклые, неверные круги света. Голые ветви деревьев переплетались над головой, словно черные нервные волокна, и царапали свинцовое, низкое небо.

Фонтан «Дети», замершая на зиму группа бронзовых ребятишек, тянущих руки к небу, стал центром этой новой, жуткой мизансцены. У его подножия, на одной из чугунных скамеек, сидел человек. Он не лежал, не был брошен в неестественной позе. Он сидел прямо, откинувшись на спинку, положив руки в перчатках на колени, словно просто присел отдохнуть после долгой прогулки и задремал. Но голова его была слегка наклонена набок, а подбородок упирался в дорогое кашне, на котором расплывалось темное, почти черное в слабом свете пятно.