Михаил Седов – Убийства на линии фронта (страница 6)

Громов подошел ближе. Его ботинки глухо стучали по влажной плитке. Рядом уже работали криминалисты, их движения были точными и тихими, словно они боялись потревожить покойника. Борис Маркович, судмедэксперт, поднял на Громова усталые глаза.

– Здравствуй, Игорь. Полюбуйся. Наш художник сменил галерею. Из портовых трущоб перебрался в парковую зону. Повышает культурный уровень.

Громов не ответил. Он смотрел на убитого. Человек был одет безупречно: тяжелое, идеально сидящее пальто из качественного сукна, шляпа, аккуратно лежащая рядом на скамейке, сверкающие штиблеты. Лицо, застывшее, серое, было незнакомым. Пухловатое, холеное лицо человека, который хорошо питался и много времени проводил в кабинете. На вид – лет пятьдесят.

Все атрибуты были на месте. На лбу, под полями несуществующей шляпы, виднелась знакомая спиральная царапина. Громов присел, осторожно отогнул лацкан пальто. На белоснежной рубашке, выведенный кровью, красовался уродливый глаз. И в его центре, как зрачок, – очередной алюминиевый жетон, приколотый все той же аккуратной английской булавкой.

– Полонский, Семен Борисович, – доложил лейтенант Сомов, появившийся из-за спины Громова, как тень. Голос его был глухим. – Старший референт Финансового управления Военного округа. Очень большая шишка. Его водитель ждал у театра, он должен был забрать его после совещания. Не дождался, поднял тревогу. Нашли его здесь час назад. Гуляющая собака наткнулась.

Громов взял пинцетом жетон. Новая фамилия, новый номер. Еще один солдат, сгинувший в безымянных котлах войны. Он поднял глаза от тела и огляделся. Парк. Общественное место. Десятки окон окрестных домов смотрели прямо сюда. И снова – ни одного свидетеля. Убийца был не просто наглецом. Он был невидимкой.

– Что-нибудь нашли? – спросил Громов, обращаясь к криминалисту.

Тот пожал плечами.

– Обычный набор. Следы десятков людей, прошедших здесь за день. Окурки, обрывки газет. Ни гильз, ни следов борьбы. Похоже, его убили не здесь. Привезли и усадили. Разыграли очередной спектакль.

Громов выпрямился. Нога заныла тупой, тянущей болью. Он посмотрел на бронзовых детей, застывших в вечном порыве. Их пустые глазницы, казалось, с укором смотрели на взрослых, которые творили весь этот ужас. Паника… Теперь она не просто шептала в очередях. Она выплеснулась на улицы. Убийство высокопоставленного чиновника в самом центре города – это уже не месть обиженных ветеранов. Это был вызов. Прямой, наглый вызов всей системе. И Громов знал, кто первым отреагирует на этот вызов.

Кабинет начальника Управления Уголовного Розыска полковника Фадеева был полной противоположностью аскетичной келье Громова. Огромный, обшитый дубовыми панелями, он пах дорогим табаком, воском для натирки мебели и властью. Тяжелые зеленые шторы были задернуты, отсекая серый утренний свет. Горела только массивная бронзовая лампа на столе, освещая строгое, тяжеловесное лицо самого полковника и бросая блики на графин с водой и портрет Сталина на стене. Фадеев не предложил Громову сесть. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город, который больше ему не подчинялся.

– Третий, Громов, – голос полковника был тихим, но в этой тишине чувствовался скрежет сжатых зубов. – Третий за неделю. Чиновник из штаба округа. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что мне уже звонили из Москвы. И им совершенно не понравился мой доклад. Им не понравились слова «неизвестный», «версии» и «прорабатываются».

Фадеев резко обернулся. Его глаза, маленькие и колючие, буравили Громова.

– Весь город гудит, как растревоженный улей. Люди боятся выходить на улицу. Они шепчутся о каком-то «фронтовом братстве», о «мстителях». Они оправдывают убийцу! Мы теряем контроль, Громов.

– Страх – плохой советчик, товарищ полковник, – ровно ответил Игорь, глядя прямо в глаза начальнику.

– А бездействие – еще хуже! – рявкнул Фадеев, ударив костяшками пальцев по полированной поверхности стола. – Я читал твои отчеты. «Ритуальная версия представляется сомнительной», «признаки инсценировки»… Что это за философия? Ты следователь или писатель? У тебя есть конкретный, понятный след! Группа обиженных войной, озлобленных фронтовиков решила устроить самосуд. Все предельно ясно! Их жертвы – инженер, наживавшийся на стройках, интендант-хапуга и теперь вот – штабная крыса, распределявшая пайки. Мотив налицо! А ты мне пишешь про какие-то «несоответствия в узлах на бечевке»!

– Эти несоответствия и есть факты, – голос Громова оставался спокойным, но в нем появилась сталь. – А версия о «мстителях» – это миф, который нам подбросил убийца. И мы его с готовностью проглотили. Жетоны принадлежат давно погибшим или пропавшим без вести солдатам. Убитые не были связаны на фронте. Никак. Эта версия не выдерживает элементарной проверки.

– Тогда проверь ее как следует! – Фадеев подошел к Громову почти вплотную. От него пахло одеколоном «Красная Москва». – Подними списки всех демобилизованных из штрафных рот. Проверь всех ветеранов с психическими отклонениями. Встряхни всю уголовную среду! Мне нужен результат, Громов, а не твои тонкие наблюдения! Мне нужно имя. И желательно, чтобы у этого имени были ордена и обида на советскую власть. Москва хочет именно такую историю. И ты мне ее предоставишь.

Громов молчал. Он смотрел на полковника и видел не начальника, а испуганного функционера, который боится не за жизни людей, а за свое кресло. Фадеев хотел не раскрыть преступление, а закрыть дело. Назначить виновных и отрапортовать наверх.

– Вы предлагаете мне пойти по ложному следу, товарищ полковник.

– Я предлагаю тебе, старший следователь, – Фадеев понизил голос до угрожающего шепота, – выполнить приказ. Или я передам это дело другому. Тому, кто понимает политический момент. У тебя сорок восемь часов, чтобы дать мне первых подозреваемых по «ветеранской» линии. Это все. Можешь идти.

Громов развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. За его спиной дверь кабинета закрылась с глухим, окончательным стуком. Он шел по гулким коридорам управления, и эхо его шагов звучало как отсчет времени на таймере. Сорок восемь часов. Ему дали сорок восемь часов, чтобы найти козла отпущения. Или он потеряет дело, и тогда правда утонет в бумагах, отчетах и политической целесообразности.

Он не поехал в свой кабинет. Он не стал вызывать оперативников и давать им бессмысленные поручения. Вместо этого он поехал в архив. Приказ начальства он проигнорировал. У него был свой приказ, отданный самому себе: найти правду.

В затхлой тишине архива, среди пыльных стеллажей, он снова почувствовал себя на своем месте. Здесь не было политики и страха. Здесь были только факты, запертые в картонных папках. Он запросил личное дело Полонского Семена Борисовича. Папка была пухлой, полной благодарностей, характеристик и справок. Громов пролистывал ее, почти не читая, его взгляд искал лишь одну, заветную строчку, одну аббревиатуру. И он ее нашел.

В самом конце раздела «Трудовая деятельность до 1941 года». Неприметная запись, сделанная фиолетовыми чернилами: «С 18.06.1939 по 15.01.1941 – ст. бухгалтер-ревизор в системе ГУВСР №12».

Громов закрыл папку. Руки его не дрожали. Внутри все было спокойно и холодно, как лед. Теперь это была не теория. Это была доказанная система. Инженер-проектировщик. Начальник снабжения. Бухгалтер-ревизор. Три ключевые фигуры любой большой стройки. Три человека, которые знали все о сметах, материалах и финансах. Три мертвеца. Кто-то методично, одного за другим, вырезал все руководство секретного довоенного проекта. И этот кто-то все еще был на свободе. И, скорее всего, его список еще не был закончен.

Он вышел из архива, когда уже начало смеркаться. Город погружался в вечерний озноб. Улицы были на удивление пустынны. Страх делал свою работу лучше любых комендантских часов. Громов не поехал в управление. Он пошел пешком, бесцельно, давая мыслям прийти в порядок. Ноги сами привели его в порт. Он стоял на том самом четвертом причале, где все началось. Ветер трепал полы его куртки, донося соленые брызги и запах мазута. Рядом, на соседнем пирсе, шла работа. Вспыхивали и гасли сине-белые звезды электросварки, и их резкий, ирреальный свет на мгновение выхватывал из темноты фигуры рабочих в брезентовых робах и тяжелых масках.

Громов замер, глядя на эти вспышки. В кармане его лежал спичечный коробок с осколком синего стекла. Стекла от маски сварщика. Он подошел ближе к ограждению, всматриваясь в работу. Сноп искр, шипение плавящегося металла, едкий запах озона. Это был мир грубой физической силы, раскаленного железа и точных, выверенных движений. Мир, бесконечно далекий от кабинетов инженеров и бухгалтеров. Но теперь Громов знал, что эти миры связаны. Связаны так же прочно, как сварка соединяет два листа стали.

Он вернулся в свой кабинет глубокой ночью. На столе лежала записка от дежурного: «Звонил полковник Фадеев. Трижды. Требовал доклад о проделанной работе». Громов скомкал записку и бросил в корзину. Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и написал три фамилии: Афанасьев, Зайцев, Полонский. Рядом с каждой он поставил должность и дату службы в ГУВСР №12. Затем он обвел их все одной жирной линией. Это был не список жертв. Это была карта минного поля, по которому он шел.