Михаил Седов – Убийства на линии фронта (страница 2)

Громов обернулся. Взгляд его снова упал на мертвое тело. Инженер. Мостостроитель. Это объясняло ухоженные, но сильные руки.

– Фотография в документах есть?

– Так точно.

Оперативник протянул ему небольшой служебный пропуск в картонной обложке. Громов посветил фонариком. С выцветшей черно-белой карточки на него смотрело то же самое лицо, что сейчас лежало на холодном бетоне. Только живое, с усталой усмешкой в глазах. Афанасьев Аркадий Петрович. Теперь у жертвы было имя.

– Проверьте, кому принадлежит жетон. Кравцов С.В. Через военкомат, через архивы. Мне нужна вся информация на этого человека. Жив ли, где служил, когда демобилизовался. И все, что сможете найти на Афанасьева. Семья, работа, связи. Особенно фронтовые. Может, служили вместе.

– Но жетон же штрафной роты… А Афанасьев – инженер, – с сомнением протянул лейтенант.

– Вот именно, – отрезал Громов. – В этом и есть главный вопрос.

Он вернулся к телу. Борис Маркович и его санитары уже готовились к транспортировке.

– Заберешь пулю, сразу сообщи мне, – сказал Громов эксперту.

– Как всегда, Игорь Матвеевич. К утру будет у тебя на столе, в баночке, с бантиком.

Громов не улыбнулся. Он смотрел, как тело, ставшее теперь просто «вещественным доказательством», бережно укладывают на носилки и накрывают брезентом. Спектакль окончен. Актеры уходят со сцены. Остались только декорации и вопросы.

Он снова достал из кармана жетон. Потер большим пальцем рифленые буквы. Кравцов С.В. Кто ты? Призрак из прошлого, чье имя использовали для кровавой инсценировки? Или ключ к разгадке?

Дождь почти прекратился, но туман сгустился, превращая мир в царство теней и размытых силуэтов. Громов чувствовал, как холод пробирается под куртку, до самых костей. Это был не просто холод октябрьской ночи. Это был холод тайны, липкий и всепроникающий. Он знал это ощущение. Оно всегда приходило в начале большого и грязного дела.

Он пошел к машине, не оглядываясь. Мысли работали четко и быстро, выстраивая первые, самые хрупкие версии.

Версия первая: месть. Кто-то мстит Афанасьеву за что-то, связанное с войной. Жетон – это намек на некое фронтовое братство или, наоборот, предательство. Символы – их опознавательные знаки.

Версия вторая: ограбление, которое пошло не так. Убийца – бывший уголовник или дезертир, нахватавшийся тюремной и лагерной «романтики». Отсюда и символы, и ненужная жестокость.

Версия третья, самая тревожная: это только начало. Это первое убийство в серии. И жетон с символами – это визитная карточка, подпись убийцы. Способ заявить о себе.

Именно эта третья версия заставляла холодок бежать по спине. Город только-только начал дышать полной грудью после войны. Люди учились заново улыбаться, стоять в очередях за хлебом без страха, что зазвучит сирена воздушной тревоги, строить планы на будущее. И сейчас кто-то хотел окунуть их обратно в паранойю, в страх перед невидимым врагом, который может ударить где угодно и когда угодно.

Когда «Волга» тронулась, Громов посмотрел на здание портового управления. В нескольких окнах на верхних этажах горел свет. Город продолжал жить. Но теперь в его крови появился яд. Маленькая капля, которая могла отравить весь организм.

Он сжал в кулаке холодный алюминиевый жетон. Его работа – найти противоядие. Найти того, кто решил, что война для него еще не окончена. Кто перенес линию фронта на мирные, мокрые от дождя улицы Порт-Арска. И он его найдет. чего бы это ни стоило. Война научила его не только читать следы, но и идти по ним до самого конца, даже если этот след ведет в самую глубокую тьму. А тьма сегодня ночью, казалось, была бездонной.

Шепот в переулках

Прошло двое суток. Двое суток, в течение которых город, казалось, затаил дыхание. Дождь сменился промозглой изморосью, которая висела в воздухе ледяной взвесью, оседая на воротниках шинелей и ресницах, превращая дыхание в густые клубы пара. Порт-Арск погрузился в серую палитру мокрого асфальта, темного кирпича и свинцового неба. Тишина в кабинете Громова стала плотнее, она больше не успокавала, а давила, как толща воды. Он перечитывал скупые строки предварительного отчета по делу Афанасьева, и слова расплывались, теряя смысл. Вся информация была поверхностной, как тонкий слой пыли на мебели в запертой комнате. Уважаемый инженер. Примерный семьянин. Безупречная биография. Ни врагов, ни долгов, ни порочащих связей. Чистый лист. А на чистом листе, как известно, особенно отчетливо видна любая клякса. И клякса на этом листе была кровавой.

Информация по жетону штрафника Кравцова так и не поступила. Военные архивы ворочались медленно, как сонные киты, и Громов понимал, что на быстрый ответ рассчитывать не стоит. Он чувствовал, как драгоценное время утекает, растворяясь в тумане за окном. Убийца затаился, и это ожидание было хуже всего. Оно было похоже на тишину перед артобстрелом, когда каждый нерв натянут до предела, и ты вслушиваешься в небо, пытаясь угадать, откуда прилетит первая смерть.

Она прилетела на третий день, под утро. Телефонный звонок был почти точной копией первого: тот же дребезжащий звук, тот же взволнованный голос дежурного. Только адрес был другой. Не продуваемый ветрами порт, а тихий, почти сонный переулок в старой части города, зажатый между доходными домами с облупившейся лепниной на фасадах.

Когда «Волга» Громова, шурша шинами по мокрой брусчатке, свернула в узкое горло переулка, он увидел ту же тревожную картину, что и на причале. Суета людей в форме, резкие лучи фонарей, выхватывающие из полумрака то испуганное лицо зеваки в окне, то мокрую кирпичную кладку, то блеск эпоксидной смолы на крыле милицейского мотоцикла. Воздух здесь был другим: густой, спертый, пахнущий прелыми листьями, сыростью из подворотен и дешевым табаком. Далекий гудок парохода сюда почти не долетал, зато отчетливо слышен был каждый звук: мерное капанье воды из проржавевшего водостока, чей-то кашель за закрытой дверью, скрип оконной рамы над головой. Городские шепоты.

Тело лежало в глубокой нише под аркой, ведущей во двор-колодец. Когда-то здесь, наверное, стояла статуя, но теперь от нее остался лишь позеленевший от времени постамент. Убитый сидел, прислонившись спиной к влажной стене, в позе спящего или пьяного. Но голова его была неестественно запрокинута, а на дорогом сукне офицерской шинели, прямо под орденскими планками, темнело знакомое кровавое пятно.

Громов подошел, чувствуя, как внутри все сжимается в холодный, тугой узел. Это был не гнев и не страх. Это была ледяная, звенящая ясность. Версия номер три подтвердилась. Это серия.

– Майор Зайцев, Иван Григорьевич, – доложил подбежавший лейтенант Сомов, на этот раз стараясь держаться увереннее, хотя бледность его выдавала. – Сорок два года. Начальник продовольственного склада окружного интендантского управления. Живет в соседнем доме. Жена говорит, вышел вечером в магазин за папиросами, и не вернулся. Она тревогу только утром подняла, думала, загулял с друзьями.

Громов опустился на корточки. Все повторялось с дьявольской точностью, словно убийца работал по методичке. На лбу тот же нацарапанный спиральный символ. На груди – грубо выведенный кровью глаз. И поверх него, приколотый все той же английской булавкой, – армейский жетон.

– Опять то же самое, – пробормотал Сомов, светя фонариком. – Как под копирку.

– Не совсем, – тихо возразил Громов. Его взгляд аналитика уже цеплялся за едва заметные различия. Руки Зайцева были холеными, с ухоженными ногтями – руки человека, не привыкшего к физическому труду. Шинель – новенькая, сшитая на заказ, из лучшего сукна. Сапоги сверкали, несмотря на грязь переулка. Перед ним был не инженер-трудяга, а процветающий офицер-снабженец. Человек, сидевший на распределении дефицита в голодное послевоенное время. Человек, у которого по определению не могло не быть врагов.

Он осторожно отцепил жетон. Новый номер, новая фамилия. «Рядовой Белкин А.П.». И никаких пометок о штрафбате. Просто пехота.

– Пустой? – спросил он, кивнув на карманы убитого.

– Как и в тот раз. Ни документов, ни денег, ни портсигара. Часы с руки сняты.

Громов поднялся. Он посмотрел наверх, на темные окна, обступившие двор-колодец со всех сторон. Десятки глаз могли видеть то, что здесь произошло. И десятки ушей могли слышать.

– Опросите всех жильцов. Каждую квартиру. Мне нужно знать все: кто что видел, кто что слышал. Любой крик, любой звук борьбы, торопливые шаги.

– Уже начали, товарищ старший следователь. Пока глухо. Говорят, ночью тихо было.

«Тихо», – мысленно повторил Громов. Убийца снова действовал бесшумно, как призрак. Он подстерег Зайцева в темной арке, возможно, окликнул по имени. Выстрел из ТТ с глушителем или удар ножом, а потом… потом этот жуткий, выверенный ритуал. Он не торопился. Он был уверен в себе.

Взгляд Громова упал на землю рядом с телом. Среди окурков и прочего мусора что-то блеснуло. Он аккуратно подцепил находку пинцетом. Это был крошечный осколок синего стекла, не больше ногтя. Не от бутылки. Края были оплавлены, а поверхность покрыта сетью мельчайших трещин, словно стекло подверглось воздействию высокой температуры. Он осторожно положил осколок в спичечный коробок. Деталь, которая не вписывалась в общую картину. А все, что не вписывалось, заслуживало самого пристального внимания.