Михаил Седов – Кооператив «Пегас» (страница 3)

– Адрес, телефон? Имена контактных лиц?

– Конечно, конечно… – Вольский снова зашуршал бумагами, его руки дрожали все сильнее. – Сейчас, минуточку… где-то здесь было…

Суров повернулся от окна и посмотрел на малиновый пиджак на вешалке. Символ эпохи. Вывеска. Кричащая, безвкусная обертка, за которой скрывалась пустота или гниль. Таким же был и этот кооператив. Ширма. Дешевая декорация для чего-то совсем другого.

– У вас были враги? Конкуренты?

– Враги? – Вольский вскинул на него испуганные глаза. – Что вы, Кирилл Андреевич! Какие враги? Мы тихие, мирные коммерсанты. Конкуренты, конечно, есть… Рынок… Но чтобы до такого… Нет, это исключено.

– Кто-то угрожал вам? Пытался «отжать» бизнес, как сейчас говорят?

– Нет, нет, что вы! Ни в коем случае! – он почти закричал, и Суров понял, что попал в болевую точку.

Он подошел к столу и оперся на него костяшками пальцев, нависая над директором. Расстояние сократилось до минимума. Теперь Вольский не мог отвести взгляд. Он был в ловушке. Суров видел, как в глубине его водянистых глаз плещется животный страх.

– Четырех человек, Аркадий Петрович, убили не из-за джинсов. Их казнили. Профессионально. Собрали гильзы. Вымыли палубу. Так не работают обычные грабители. Так работают те, кто убирает свидетелей. Что на самом деле было на борту «Чайки»?

Тишина в кабинете стала плотной, звенящей. Было слышно, как тяжело, с присвистом, дышит Вольский. Как тикают его наручные часы «Сейко». Как за стеной в приемной лениво щелкнула клавишами пишущей машинки секретарша.

Вольский облизнул пересохшие губы.

– Я… я не знаю, о чем вы говорите… Текстиль… Только текстиль…

Суров выпрямился. Давить дальше было бесполезно. Не сейчас. Вольский был напуган до смерти, но страх перед тем, о чем он молчал, был сильнее страха перед следователем прокуратуры. Это означало, что за его спиной стоял кто-то, кого он боялся гораздо больше.

– Хорошо, – сказал Суров спокойно. – Я возьму ваши накладные для проверки. И мне нужны личные дела всех погибших. Адреса, родственники. И список всех, кто имел доступ к катеру в последние сутки перед отплытием. Через час все должно быть у меня на столе.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Кирилл Андреевич! – голос Вольского прозвучал жалко, умоляюще.

Суров остановился у двери, не оборачиваясь.

– Вы найдете их? Тех, кто это сделал?

– Это моя работа, – ответил Суров.

– Вы должны их найти! – в голосе директора вдруг появились истеричные нотки. – Это… это беспредел! Так нельзя! Мы же… мы же строим новую Россию! Цивилизованный бизнес! А они…

Суров медленно обернулся. Он посмотрел на потное, искаженное страхом лицо Вольского, на его дорогой костюм, на малиновый пиджак на вешалке, на нелепого крылатого коня на стене в приемной. И вся эта бутафория, весь этот жалкий маскарад «новой жизни» показался ему омерзительным.

– Цивилизованный бизнес не плавает в крови, Аркадий Петрович. Кто-то из вас врет. Либо вы, либо четыре трупа в городском морге. И что-то мне подсказывает, что они честнее.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Секретарша проводила его испуганным взглядом. В воздухе все еще пахло ложью, страхом и дешевым освежителем.

Уже спускаясь по лестнице, Суров услышал, как в кабинете директора Вольского истошно зазвонил телефон. Он остановился на площадке, прислушиваясь. Телефон звонил долго, настойчиво, требовательно. Словно похоронный колокол.

Суров достал сигарету, но не закурил. Он просто вертел ее в пальцах. Вольский не был главным игроком. Он был всего лишь пешкой. Испуганной, жадной, глупой пешкой в чужой игре. Но именно такие пешки, делая неверный ход, рушат весь замысел.

Он вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, очищая легкие от кабинетной духоты. Казино «Золотой Фараон» напротив сверкало позолотой. Охранники у входа смотрели на него с ленивым презрением. Суров знал, что где-то там, за тонированными стеклами дорогих иномарок, в прокуренных залах ресторанов и саун, сидят настоящие игроки. Те, кто дергал за ниточки таких, как Вольский. Те, для кого четыре человеческие жизни были лишь досадной издержкой производства.

Дело «Пегаса» переставало быть просто «глухарем». Оно превращалось в многослойный, гнилой пирог. И сейчас он только отщипнул самый верхний, самый безобидный кусочек. А чтобы добраться до начинки, ему придется засунуть руки в эту грязь по локоть. И он был к этому готов. Потому что он уже видел, как выглядит ад. И новороссийский его филиал его не пугал. Он его злил. А злость была единственным чувством, которое еще заставляло его двигаться вперед.

Разговоры в портовой дымке

Порт жил своей отдельной, не подчиняющейся городу жизнью. Он дышал, как огромное, больное животное, выдыхая в низкое небо клубы угольной пыли и едкого мазутного пара. Здесь, среди ржавых хребтов контейнеров и стальных ребер портальных кранов, законы прокуратуры превращались в бессмысленный набор букв на бумаге. Здесь действовали другие правила, написанные не чернилами, а кровью, солью и страхом. Суров чувствовал это кожей, едва его «шестерка» снова въехала под сень гигантских портовых сооружений. Воздух стал плотнее, словно пропитался невысказанными угрозами.

Он оставил машину у проходной и пошел пешком, погружаясь в этот мир, как водолаз в мутную, холодную воду. Вольский был лишь верхушкой, грязной пеной на поверхности. Настоящая правда, как и затонувший корабль, лежала на дне. И дно было здесь.

Он начал с докеров. Бригада крепких, обветренных мужиков в промасленных ватниках курила у штабеля спрессованного металлолома, похожего на останки разбитой армии. Их лица были непроницаемы, как старые гранитные валуны. Суров подошел, не вынимая рук из карманов плаща, всем своим видом показывая, что он не из начальства, не из тех, кто приходит с проверками и штрафами.

– Здорово, мужики. Следователь Суров. По делу катера «Пегас».

Дым от дешевых сигарет повис в неподвижном воздухе. Никто не ответил. Они смотрели сквозь него, мимо него, на серую стену пакгауза за его спиной. Их молчание было тяжелым, физически ощутимым.

– «Чайка». Вчера вечером или ночью отчаливал. Может, видел кто, что на борт грузили? Кроме тряпок.

Один из докеров, пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых морских путей, медленно сплюнул на бетонный пол. Коричневый плевок был красноречивее любых слов.

– Мы железо тягаем, начальник, – прохрипел он, не глядя на Сурова. – А что там в эти скорлупки пихают – не нашего ума дело. Спроси у тех, кто на легком грузе.

«Легкий груз». Кодовое слово для всего, что не проходило по официальным накладным. Суров кивнул, понимая, что стена возведена. Они не скажут ничего. Не потому что не знают. Потому что боятся. Страх стоял в их глазах невидимым часовым.

Он пошел дальше, вглубь этого железного лабиринта. Он поговорил с крановщиком, высохшим стариком в кабине высоко над землей, который через треск рации уверял, что «ничего не видел, спал в ту ночь, смена не его была». Поговорил с таможенником, молодым лейтенантом с бегающими глазками, который при виде удостоверения побледнел и начал лепетать о строгом соблюдении инструкций. Каждый разговор был как удар о ватную стену. Информация вязла, тонула в общем, липком страхе. Кто-то прошел здесь до него. Не с удостоверением, а с чем-то более весомым. И этот кто-то приказал молчать. И приказ этот выполнялся беспрекословно.

Атмосфера давила. Суров чувствовал, как его собственная паранойя, верный спутник с чеченских времен, начинает поднимать голову. Ему казалось, что за ним следят из-за каждого угла, из темных проемов между контейнерами, из застекленных будок диспетчеров. Каждый резкий звук – лязг сцепки, крик чайки, далекий гудок парохода – заставлял мышцы напрягаться в ожидании удара. Он заставил себя дышать глубже. Это не война. Это работа. Но разница становилась все более призрачной.

Он искал Филина. Семена Глушко, бывшего портового диспетчера, списанного на берег за беспробудное пьянство, но не растерявшего ни феноменальной памяти, ни связей. Филин был портовым дном. Он знал все подводные течения, все тайные фарватеры, все рифы, о которые разбивались чужие судьбы. Но найти его было непросто. Филин не сидел на месте, он курсировал между точками, где ему могли налить.

Суров нашел его в «Якоре». Так называлась убогая «стекляшка» у самого дальнего причала, где пахло прокисшим пивом, дешевой водкой и отчаянием. Внутри, в сизом табачном дыму, за липкими пластиковыми столами сидели те, кого море выбросило на берег навсегда. Сломанные, потерянные люди с мутными глазами. Филин сидел в самом темном углу, сгорбившись над граненым стаканом. Его мятый пиджак, казалось, врос в его сутулые плечи, а седая щетина на впалых щеках придавала ему вид безумного пророка.

Суров молча сел напротив, поставил на стол бутылку «Столичной», которую купил в ларьке у входа. Филин поднял голову. Его глаза были единственным, что осталось живым на этом лице. Красные, воспаленные, но ясные и цепкие. Он посмотрел на Сурова, потом на бутылку, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Майор, – просипел он. Его голос был похож на скрип ржавых петель. – Какими судьбами? Давно тебя не видно было. Думал, уехал в свою Москву, к большим звездам.