Михаил Седов – Кооператив «Пегас» (страница 4)

– Работа держит, Семен, – тихо ответил Суров. Он открутил крышку и налил Филину полный стакан. Себе – плеснул на донышко.

Филин выпил залпом, не закусывая. Крякнул, и по его лицу пробежала волна жизни, словно старый, заглохший мотор чихнул и завелся.

– Хорошая работа, – сказал он, глядя на бутылку. – Дорогая. Значит, дело серьезное.

– «Пегас», – сказал Суров одно слово.

Филин замер. Его рука, тянувшаяся к бутылке, остановилась на полпути. Он медленно поднял глаза на Сурова. В их глубине больше не было пьяной расслабленности. Там был холод. И знание.

– А, – протянул он. – Птичка долеталась. Я слышал. Весь порт гудит, как растревоженный улей. Только тихо гудит. Про себя.

– Что гудят?

Филин усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.

– Гудят, что кто-то очень большой и злой наступил на этот улей. И теперь пчелы боятся вылетать. Ты, майор, зря тут ходишь, вопросы задаешь. Могут и тебя ужалить. Не посмотрят на корочку.

– Мне нужны факты, Филин, а не метафоры.

– Факты? – Филин снова налил себе, на этот раз медленнее, задумчивее. – Факт первый: Вольский – идиот. Жадный, трусливый идиот, который возомнил себя Ротшильдом. Он думал, что сможет сидеть на двух стульях, а стулья взяли и разъехались. Вместе с его задницей.

– Что за стулья?

– Ох, майор… Ты умный мужик, но ты не здешний. Ты войну видел, а это другое. Там враг, вот он, перед тобой. А здесь… Здесь враг тебе улыбается, руку жмет, а за спиной уже нож точит. Порт всегда был под «старыми». Они тут десятилетиями сидели. Все потоки, все каналы – их. Тихо, без шума. По понятиям. Золотишко, иконы, девочки… Классика. А «Пегас» был их лучшей лошадкой. Вольский платил долю и горя не знал.

Он замолчал, вглядываясь в мутное содержимое своего стакана.

– А потом пришли другие.

– Кто? – спросил Суров, чувствуя, как внутри все холодеет от напряжения.

– Не знаю. Никто не знает их имен. Их не видят. Видят только их дела. Они не по понятиям работают. Они работают по уставу. Жестко, быстро, без разговоров. Как вы, вояки. Пришли, зачистили, ушли. Ни следов, ни свидетелей. Они не договариваются. Они просто берут то, что им нужно. А если кто мешает – убирают. Как мусор. И все эти наши местные «авторитеты», вся эта блатная романтика – они против них как дети с деревянными сабельками.

Филин снова выпил. Его взгляд стал тяжелым.

– Вольский, придурок, решил, что он самый хитрый. «Старые» хотели через него камушки переправить. Большую партию. А «новые» сказали: «Теперь канал наш. И повезешь ты не камушки, а железо. Туда, где стреляют». И заплатили больше. Намного больше. А Вольский взял деньги и у тех, и у других. Решил, что проскочит.

Суров сложил картину воедино. Алмазы, о которых шептались в порту. И оружие. Две могущественные силы, столкнувшиеся на одном маленьком, ржавом катере.

– Четыре трупа на «Чайке»… это чья работа?

– А ты сам как думаешь, майор? – Филин посмотрел ему прямо в глаза. – Кто так работает? Четко, без эмоций. Два в корпус, один в голову. Это почерк. Не бандитский. Это почерк тех, кто убивать учился не в подворотне, а на полигоне. «Новые». Они просто забрали свое. И убрали экипаж, который видел их в лицо. И груз, который Вольский для «старых» приготовил, тоже прихватили. В качестве бонуса. Чтобы показать, кто теперь в доме хозяин.

Тишина в углу забегаловки сгустилась. Густой табачный дым, казалось, впитывал в себя каждое слово, делая его весомым и опасным. Суров понял, что Филин рискует. Рассказывая это, он подписывал себе приговор.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты, майор, единственный, кто не на зарплате ни у тех, ни у других, – голос Филина стал тише, почти шепотом. – И потому что мне этих парней с «Чайки» жалко. Потапова я знал. Нормальный мужик был. Просто хотел семью прокормить. А попал в жернова. И еще… – он замялся, отвел взгляд. – Мне надоело бояться. Я всю жизнь на этом причале. Раньше воров боялись. А теперь боишься тени собственной. Это не жизнь. Это беспредел.

Суров молча налил ему еще. Он понимал, что эта откровенность стоила Филину дорого. Она была оплачена годами унижений, страха и литрами дешевой водки, которая и сожгла в нем все, кроме остатков человеческого достоинства.

– Что-то еще? Любая мелочь, Филин. Что-то необычное перед последним рейсом «Чайки».

Информатор надолго задумался, его лоб прорезала глубокая морщина.

– Было одно… странно. За день до отплытия механик их, Гришин, который… ну, которого тоже… он бегал по порту как ошпаренный. Искал одного человека. Старого контрабандиста, ювелира-оценщика. Митрича. Говорят, показывал ему что-то. А Митрич после этого разговора собрал манатки и исчез. Испарился. Словно его и не было.

– Где найти этого Митрича?

– Нигде, – Филин покачал головой. – Если Митрич решил исчезнуть, его даже черт в аду не найдет. Но сам факт… Зачем механику оценщик? Может, Вольский решил не просто деньги с двух сторон взять, а еще и груз «старых» подменить? Всучить им стекляшки вместо брюликов? Если так, то он не просто идиот. Он смертник.

Суров встал. Информации было достаточно. Даже слишком. Он больше не расследовал четыре убийства. Он стоял на краю пропасти, в которую летел весь привычный криминальный мир этого города. И на дне этой пропасти его ждали не воры в законе, а что-то новое, безликое и куда более страшное.

– Береги себя, Семен, – сказал он тихо.

– Поздно, майор, – усмехнулся Филин безрадостно, поднимая стакан. – За мое здоровье уже не пьют. А ты… ты тоже берегись. Эти «новые»… они как война. Приходят, все сжигают и уходят. А после них – только пепел и тишина.

Суров оставил на столе недопитую бутылку и вышел из «Якоря». Сырой, промозглый ветер ударил в лицо, но не смог прогнать внутренний холод. Слова Филина о войне зацепили его, всколыхнули что-то на самом дне памяти.

«Они как война».

Он шел по причалу, и мир вокруг снова начал меняться. Высокие краны казались ему гигантскими виселицами. Глухие удары волн о бетон звучали как далекие разрывы. А крики чаек сливались в один протяжный, плачущий вопль.

Страх, который он видел сегодня в глазах докеров, таможенников и в глазах Филина, теперь обрел форму. Это был не просто страх перед бандитами. Это был первобытный ужас перед безжалостной, нечеловеческой силой, которая пришла, чтобы установить здесь свой порядок. Порядок кладбища.

Он остановился у края причала, глядя на свинцовую, неспокойную воду. Там, в глубине, лежали ответы. Но чтобы достать их, ему придется нырнуть в эту ледяную тьму. И он не был уверен, что сможет вынырнуть обратно. Потому что война, однажды начавшись, никогда не заканчивается. Она просто меняет поле боя. И теперь полем боя стал этот город. А он снова был на нем солдатом. Только на этот раз линия фронта проходила не по ущелью, а прямо через его собственное сердце.

Первая нить, оборванная пулей

Пепел и тишина. Слова Филина прилипли к нёбу, оставив горький привкус, который не мог смыть ни холодный ветер, ни третья подряд сигарета. Суров вел «шестерку» прочь от порта, не глядя в зеркало заднего вида. Он знал, что там нет погони. Те, о ком говорил старый информатор, не гонялись. Они ждали. Они были повсюду и нигде, как радиация после взрыва. Невидимые, но смертоносные.

Он не поехал в прокуратуру. Бумажная работа могла подождать. Мертвое дело, похороненное под ворохом отчетов и протоколов, никуда не денется. А вот живые нити, даже самые тонкие, имели свойство рваться. Информация Филина о механике Гришине, который искал оценщика, была ценной. Но Гришин лежал в морге с двумя пулями в теле. Он уже ничего не расскажет. Однако в списке сотрудников «Пегаса», который Суров вытряс из Вольского, значился еще один механик. Сменщик. Павел Шлыков. Человек, который последним осматривал двигатель «Чайки» перед ее выходом в рейс.

Адрес Шлыкова привел Сурова на самую окраину города, в район, который не попал в рекламные буклеты для туристов и инвесторов. Здесь заканчивался асфальт и начиналось серое, безликое месиво из самостроя, обшарпанных двухэтажных бараков и ржавеющих гаражных кооперативов. Район был похож на шрам, который город тщетно пытался спрятать под своим праздничным южным фасадом. Воздух пах угольным дымом, сыростью и безнадежностью. Здесь жили те, кто проиграл. Те, для кого «безграничные возможности» новой эпохи означали лишь возможность глубже увязнуть в старой нищете.

Квартира Шлыкова находилась в приземистом бараке с длинным, темным коридором, общим на восемь семей. Дверь, обитая выцветшим клеенчатым материалом, была не заперта. Суров постучал костяшкой пальца, и она со скрипом приоткрылась. Изнутри пахнуло жареным луком, детскими пеленками и страхом. Этот последний запах Суров научился различать безошибочно. Он был тонким, кисловатым, как запах пота человека, который знает, что за ним пришли.

В крохотной, заставленной убогой мебелью комнате на диване сидела бледная, изможденная женщина с младенцем на руках. В углу, у окна, стоял мужчина. Невысокий, сутулый, в растянутом свитере и выцветших трениках. Павел Шлыков. Его лицо было серым, как здешнее небо. Руки с грязными, въевшимися в кожу мазутом ногтями, безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на Сурова так, как смотрит кролик на удава. Не отрываясь. С полным осознанием своей обреченности.