Михаил Самсонов – Падающий минарет (страница 4)
Теплов остановился, услышав сзади осторожные шаги. Обернулся. Высокий узбек рассматривал темно-зеленую узорчатую облицовку стен. Где он видел его?.. Темное лицо, пересеченное глубокими продольными морщинами, напоминающими сабельные шрамы, редкая черная бородка... Где?
Он вспомнил, как сидел сегодня утром в отделе кадров и, слушая пожилую женщину, изучавшую его документы, смотрел за окно. Он, этот человек, стоял на противоположной стороне улицы, у витрины цветочного магазина.
«Проверяют!..»
Резко повернувшись, Теплов вышел из мечети. За стеной налево виднелись еще какие-то низкие купола. Из ворот выехала машина.
«Наверное, склад», — подумал Гриша, скосив глаза в сторону. Узбек, следивший за ним, стоял около хауза. Теперь все было ясно, и лейтенант даже повеселел, представив себе постное лицо Иванова, когда он потребует его объяснить, что значит эта слежка. Ему, «Семушкину», не доверяют?
...Вечером на площади Ленина он взял такси. Машина повиляла по узким улочкам; около музыкальной школы ее остановил коренастый мужчина в темных очках. Переговорив с шофером, он тоже сел в машину. Это был подполковник Норматов. А такси вел тоже свой человек.
— Ну как, Гриша, входим в роль? — спросил Норматов, пожимая старшему лейтенанту руку.
— Понемногу, — сказал Теплов.
— Докладывайте.
Теплов коротко ввел его в курс дела. Поведал и о своих мытарствах в поисках гостиницы.
Норматов улыбнулся:
— Привыкайте, привыкайте — еще и не то будет.
Когда же разговор зашел о слежке, подполковник помрачнел. Возможно, это и не так серьезно, но не следует недооценивать противника. Очевидно, Иванов — крупная птица. Во всяком случае, опыт работы у него есть.
— Мы интересовались его личным делом...
— Что-нибудь новое?
— Ничего. Сейчас наводим справки... Да, кстати, — встрепенулся Норматов, — с жильем вы так и не устроились?
— Подыскивал, ничего не нашел...
— А Иванов не предлагал?
— Как же, вечером направил к технику-реставратору Кариму Хамидову.
— К Кариму, говорите? Знаю, знаю Карима, — задумчиво произнес подполковник. — Что ж, устраивайтесь, приглядывайтесь... Желаю удачи!
Высадив Теплова около вокзала, подполковник приказал водителю ехать на службу и, откинувшись на спинку, задумался.
Вспомнилось былое — как боль, как старая незажившая рана. В девять лет в районе, захваченном басмачами, закончилось детство. Худеньким, бледным ребенком отвел его отец в незнакомый кишлак. Они шли по кривым улочкам, заходили в захламленные дворы. Потом попали в дом толстого Хурамбека, басмаческого прихвостня, владельца единственной на всю округу бани. Хурамбек сидел на ковре и потягивал дым из черного чилима. Долго упрашивал его отец взять маленького Наби в услужение. А Хурамбек упрямился:
— Что я буду делать с твоим щенком?! Мал еще, калош подать не сумеет. Уходи, уходи, старик.
Хозяин продолжал мусолить мундштук. Вода в сосуде булькала надрывно и слабо пропускала дым.
— Что стоишь? Сказал — не возьму. Иди прочь! — заревел разъяренный Хурамбек.
Отец, переминаясь с ноги на ногу, робко смотрел на хозяина, а мальчик, запрокинув голову, вдруг вспомнил, как плакала мать, провожая его из дому. Высвободив рукав своего рваного халата из дрожащей отцовской руки, он неожиданно попросил у хозяина разрешения заправить ему чилим. Смекнул мальчишка, что засорился. Толстяк подобрел, бросил ему кисет. Наби схватил кисет и чилим и побежал к арыку. Почистил там мундштук, заменил воду и бегом — назад. Низко поклонившись, поставил чилим у ног хозяина, а тот подал ему спички — дескать, сам раскури. От первой затяжки захлебнулся от дыма. Слезы потекли по щекам, а хозяину весело:
— Кури, кури, малец!
Мальчик тянул, пока терраса не заходила перед глазами кругом.
— Ладно, ступай во двор, — нахохотавшись вволю, приказал Хурамбек. Отец слегка подтолкнул сына.
У Хурамбека было тогда не очень много работников, и Наби остался при бае на побегушках. Чуть свет кричат: «Чаю! Тазы чистить!» А тазы глиняные. Разобьешь — пороли мокрой крученой веревкой. Проспишь — поднимали пинками. Так каждый день. Голодный, он работал до поздней ночи. Спал под лестницей на лохмотьях.
И вот однажды не выдержал, убежал. Мать встретила слезами. Отец, вернувшись с поля, молчал. Но недолго жил Наби под родительским кровом. Не успел доносить единственную рубаху, купленную за все труды хозяином, как отдал его отец в науку плотнику. Работал в разных — больших и малых городах. Помогал семье, учился, мечтал стать красным командиром.
К тому времени с басмачеством уже было покончено. Но враг не сдавался. Темными ночами пробирался он тайными тропами на советскую землю — жечь, взрывать, убивать. И юный Наби понял тогда, что обязательно станет чекистом — солдатом без страха и упрека, верным стражем революции. В восемнадцать лет он уже выполнил первое опасное поручение, в двадцать три года, когда началась война, был заброшен в фашистский тыл. Об этом времени можно было рассказывать часами. Трижды Норматов переходил линию фронта, пять раз был ранен... В сорок пятом, когда для всех война кончилась, Норматов остался на бесшумном фронте: он-то хорошо знал, как обманчива эта тишина...
Росла и крепла страна, и жизнь Наби Норматовича текла бурным, стремительным потоком. Снова учеба, снова ответственные задания, ежедневный риск и снова учеба...
Легкий ветерок, врываясь в открытое окно машины, обдувал лицо подполковника.
У кинотеатра, недалеко от места службы, он попросил притормозить:
— Пойду пешком, прогуляюсь.
Старый пергамент
— Ты посмотри только, да не порви, — сказала Галя, протягивая Кариму желтый полупрозрачный листок, почему-то забытый отцом в письменном столе.
Галя — дочь реставратора Иванова, стройная, русая девушка со смуглым лицом и чуть-чуть раскосыми глазами. У нее выразительная мимика, острый язычок; смеется она звонко, запрокидывая голову...
Карим кивнул, осторожно взял листок и расправил его на столе. Действительно, непонятная штука: какие-то линии, крохотные значки — черные и красные, а края испещрены прихотливой арабской вязью.
Заглядывая через плечо Карима, Галя бросала тревожные взгляды в сторону двери. Густой румянец покрывал ее смуглые щеки, пухлые губы были слегка приоткрыты, а тонкие пальцы нервно теребили перламутровую пуговицу на белой блузке.
— Каримчик, милый! Папа может вернуться и все увидит. Он мне не простит, честное слово... Я же тебе говорила, как дорожит он этим пергаментом.
Донесся стук хлопнувшей калитки. Мимо окон кто-то прошел. Галя схватила пергамент, быстро спрятав его в стол, выскочила в соседнюю комнату. Карим тоже растерялся и вместо того, чтобы спокойно дождаться Ивана Андреевича, а потом уйти под каким-нибудь благовидным предлогом, вдруг шагнул в сторону, к двери, за тяжелую коричневую портьеру. Это было некрасиво, глупо, Карим стыдился своего мальчишеского поступка, но выйти из-за портьеры, когда инженер уже в комнате, было еще глупее.
Иванов остановился у стола, звякнул стаканом. В узкую, как лезвие ножа, щель драпировки Карим видел часть лица инженера и руку, потянувшуюся к графину с водой. Иванов отпил несколько глотков, тяжело сел в кресло. В комнате стало тихо. Тишина была такой щемящей, такой настороженной, что Карим даже вздрогнул, когда внезапно раздался звонок телефона.
— Да, я, — инженер с минуту молчал, слушая, затем торопливо произнес: — Приходите сюда. Жду.
Резко положил трубку.
— Галя!
— Что, папа? — Девушка вышла из соседней комнаты. — Ты меня звал?
— Вот тебе деньги, сходи, пожалуйста, на рынок...
— Что купить?
— Ну... ты сама знаешь. Что-нибудь из зелени. Вчера дыня была не сладкой.
— Хорошо, папа.
Стукнула дверь. Галя тоже не подозревает, что Карим здесь, рядом, в ее доме. А если узнает?.. Ах, как нехорошо получилось!
По звону посуды Карим догадался, что инженер открыл сервант. Потом что-то сухо треснуло и заскрипело. Так скрипит ключ в скважине сейфа — Карим не раз слышал его в отделе кадров, у Зои Николаевны. Но зачем сейф в квартире Иванова? Может быть, он хранит в нем чертежи?
Урча мотором, в переулке за домом остановилась машина. Иванов торопливо загремел посудой.
— А, здравствуйте, здравствуйте, — услышал Карим его приветливый певучий голос.
— Привет, уважаемый, — небрежно сказал вошедший.
Карим впервые слышал, чтобы так разговаривали с его начальником. На стройке Иванов был строг, не допускал вольностей.
Гость, задержавшись у порога, решительно шагнул в комнату.
— Садитесь, — запоздало предложил ему Иванов. Скрипнуло кресло.
Некоторое время оба молчали.
— За вами не следили? — выдержав паузу, деловито спросил Иванов.
Гость хохотнул:
— Чепуха!.. Я же здесь вполне легально.
Карим нагнулся, отыскивая щель в портьере. Разговор все больше заинтересовывал его. Уж не наведался ли к Иванову тот самый турист, который вчера весь день лазил по медресе? Кажется, он зарубежный журналист, интересуется восточными древностями. Инженер говорил, что иностранец напишет про них статью... Так ли это? Беседа, подслушанная Каримом, больше напоминала заговор единомышленников, нежели интервью известного реставратора.