Михаил Самарский – Двенадцать прикосновений к горизонту (страница 14)
– Тут вот какая штуковина. Я сейчас ляпну, что подъезжали бандюки, а через час эти бандюки снова к нам подъедут и сожгут на хрен машину. И что мы будем делать?
– Не понял! – Я подскочил на спальнике.
– А что тут понимать? В отместку…
– А как они узнают, что вы милиции…
– Чёрт его знает, как они узнают. Может, они совместно работают с этими гайцами.
– Как это? – раскрыл я рот. – Милиционеры вместе с бандитами?
– Да, – кивнул Федя, – милиционеры вместе с бандитами. Ты думаешь, это такая редкость? Знаешь, сколько на таком сотрудничестве нашего брата погорело? Не всё так просто, Миша. Слушай, а ты что не спишь? Давай на боковую. Тебе завтра долгий путь предстоит. Мы только в Тульскую область въехали. До Ростова ещё километров восемьсот пилить. Отдыхай. Ты мне так и не сказал, как девку-то твою зовут?
– Маша, – улыбнулся я.
– Красивое имя, настоящее русское, – сказал он. – Говоришь «Маша», а у тебя на морде написано «любовь-морковь».
– Дядь Федь, а почему вы лицо всё время мордой называете?
– А какая разница? – рассмеялся водитель.
– Ну как же, морда у животных, а у…
– Ой, Миха, – перебил он меня, – брось ты эту демагогию. Вот как раз у животных и есть лицо, потому как они не умеют ни хитрить, ни врать. А у человека настоящая морда. Сам врёт, а рассуждает о честности, сам взятку берёт, а говорит о коррупции, сам только и ждёт, где бы что стырить, а громче всех кричит: вор должен сидеть в тюрьме. Какие тут лица? Морды. Одни морды вокруг.
Я рассмеялся. Странный он какой-то. То у него бандиты вместе с милиционерами на трассе работают, то у людей не лица, а морды. Смешной мужик.
– Дядь Федь, а можно я свет включу? – спросил я.
– Зачем? – удивился водитель.
– Всё равно не спится, почитаю немного.
– Включай, – согласился он и спросил: – А что читаешь?
– Вот, – включив свет над головой, показал я книгу, – «Рождественские стихи».
– Интересные?
– Ну да. Мне нравятся. Иосиф Бродский. Хорошие у него стихи. Читали?
– Не-а, – замотал головой Федя и вдруг предложил: – А ну почитай мне вслух.
Я раскрыл книгу и прочитал первые попавшиеся на глаза строки:
В это самое мгновение налетевший ветер так качнул нашу кабину, что я едва не выронил из рук книгу.
– Эй, осторожно, – рассмеявшись, вскрикнул Фёдор, – со своими качаниями, не то кабину оторвёт.
А я вдруг подумал: «Надо же, ночью, среди бескрайних полей, в сломанном грузовике читать вслух стихи Бродского… Скажи кому, не поверят».
– Нравятся? – тихо спросил я.
– Красиво… – ответил он и предложил: – А ну ещё что-нибудь зачитай.
Я продолжил:
– Ух ты, – вынимая из пачки очередную сигарету, произнёс Федя и повторил последнюю строку: «…плюёт сначала на человека». Эт точно. Кто не верит в бога, тот и в человека никогда не поверит. А ты, Миха, в бога веришь?
– Не знаю, – пожал я плечами. – Я и сам пока не знаю. А вы?
– Ну, если честно, то и я не знаю. Хотя ближе к тому, что верю. Вам сейчас проще. Хочешь – верь, хочешь – не верь. А у нас раньше было строго. Именно так и говорили, как в твоей книжке: «Религия – опиум для народа». Только вот не пойму, зачем они сюда опиум приплели? Добазарились на свою голову, наркоманов развелось как собак нерезаных. Я до сих пор один случай вспоминаю и краснею. Стыдно, аж жуть. Хочешь, расскажу?
– Угу, – ответил я и, приготовившись слушать, отложил книгу в сторону.
– Была у нас в классе девочка Надя. Фамилию, к сожалению, забыл. Маленькая такая, серенькая мышка. Никогда не баловалась, на перемене всегда вела себя спокойно. Одним словом, тихоня. И вот однажды кто-то из пацанов вдруг заметил у неё на шее ниточку. Подкрался незаметно сзади и выдернул нитку. А на ней оказался маленький медный крестик. И тут этот негодяй как завопит на весь класс: «Смотрите! Смотрите! Надька наша – монашка! Она с крестиком в школу ходит! Ха-ха-ха!». Что тут началось, Миха. Веришь, до сих пор стыдно вспоминать. Все словно ошалели. И дети, и взрослые. Но с нас-то что взять? Нам было лет по восемь-девять. Дети есть дети. Но и учителя туда же. Вызвали Надькиных родителей, стали им мораль читать: дескать, что это вы так опустились, чему, мол, ребёнка учите. Как вспомню, так вздрогну.
– И чем всё закончилось? – спросил я. – Отказалась она от крестика?
– Нет! – ответил он с достоинством. – Не сняла! Правда, её ни в пионеры, ни в комсомол не приняли. А после восьмого класса она уехала. Раньше мы над ней посмеивались, а сейчас стыдно. Собираемся с одноклассниками, стараемся на эту тему не говорить. Действительно стыдно.
– А у нас сейчас носи что хочешь.
– Сейчас не лучше, – вздохнул Федя. – Теперь другая крайность: крест носят как украшение. У нас же не могут жить посередине. Обязательно нужно или на самое дно опуститься, или чуть ли не к солнцу взлететь. Внизу утонешь, вверху сгоришь. Ну что? Может, поспим? – вдруг предложил он.
– Давайте, – согласился я и погасил свет.
Мне приснилась моя Машка. Куда-то бежала, смеялась, бросала в меня снежки. Вы знаете, Машка снится мне часто. И каждый раз разное время года: то лето, то весна, то осень. А в эту ночь приснилась зимой. Но что странно: она всегда в летнем платье. Вот и в этот раз. Бросает в меня снежки, а сама в летнем платьице. Я кричу ей: «Маша, замёрзнешь, надень куртку!» И протягиваю ей свою куртку, хочу обнять. А она убегает и снова бросает в меня снежки. Я не пытаюсь увернуться, стою и любуюсь ею. Какая она красивая! Голубушка моя сизокрылая…
Прикосновение четвёртое
Проснулся я утром от запаха чеснока. Фёдор жевал сало и запивал холодным чаем из бутылки. Увидев, что я проснулся, он сказал:
– Вставай, соня, а то ты так никогда до Ростова не доедешь. Есть хочешь?
– Хочу, – кивнул я. – Но чеснок…
– Да брось ты, – рассмеялся он. – Пока доедешь, он сто раз успеет выветриться. А к тому же, если девка тебя любит, то ей хоть, извини… Ладно, не к столу будет сказано. На, – он протянул мне кусок сала и хлеба, – подкрепись. Больше ничего нету.
Более вкусного сала я никогда в жизни не ел. Скажу вам, такая вкуснятина. И почему я дома от него всегда отказываюсь? Вот глупый. А ведь бабушка всё время предлагала: на, внучек, сальца скушай. А я нос воротил, морщился. Ты посмотри, а оно действительно наивкуснейшее.
– Ну как? – спрашивает водитель. – Вкусно?
– Угу, – киваю.
– Домашнее, – говорит Федя. – У меня кум всегда двух-трёх кабанчиков держит. Одного на ноябрьские валит, второго – на Новый год. Ну а третьего – когда придётся, по весне. Семья у него большая. Пятеро детей. Мать, бабка ещё жива. А недавно тётку парализовало, так он и её домой привёз. Добрейшей души человек. Дочку мою крестил. Кстати, дочке моей скоро шестнадцать. Она у меня тоже стихи любит. Даже сама что-то сочиняет. Только стесняется нам с матерью показывать. Как ты говоришь, автор-то твой ночной?