Михаил Рагимов – Высокие отношения (страница 62)
На стропилине, то ли на веревке, то ли на старых вожжах висела Мейви. Неестественно запрокинув голову. И ноги ее земли не касались. Сверху, на стропилине, как раз на веревке, сидела огромная крыса. Чистила усы цепкими розовыми пальчиками.
Глава 30
Схватывающий узел
Монахи воткнули заступы в вершину кучи, начали стягивать свежую землю вниз. Комья посыпались лавиной, заваливая серое полотнище.
— Прах к праху. Грязь к грязи и в грязь…
Высота молниеносного движения не уловил. Марселин коротким тычком в плечо чуть развернула стенлаза… Следующий удар пришелся в подбородок.
Хото не устоял на ногах. Упал на спину, ошарашено покрутил головой.
— Ну ты и тварь!
Высота лежал на камнях, глядя на девушку. Та же, встав над поверженным противником, коснулась рукояти чинкуэды, но, лишь плюнула ему на грудь и, крутанувшись на пятке, ушла. Вслед за воительницей потянулись и остальные. На лежащего стенолаза косясь крайне неодобрительно. Ну хоть не плевали, уже хорошо.
— Вставай, — протянул руку Бьярн.
Хото помощь принял, не кобенясь. Старик выдернул его вверх, поставил на ноги. Заботливо отряхнул. Стенолаз коснулся двумя пальцами подбородка. Кивнул вправо-влево. Тут же скривился.
Монахи, посматривая на двух оставшихся наемников, засыпали могилу, в которой упокоилась Мэйви и малая часть Йоржа.
Рядом чернели еще могилы. В одной лежал Бригг, в другой — арбалетчик из компании Мартина. Хото его имени не запомнил — слишком много новых лиц, а голова одна — всех не упомнить. За стрелком — монах, которого убило собственное оружие… Дальше тянулись старые, просевшие. На некоторых не было никаких отметок — ни камней, ни плит. Вот так пройдет лет двадцать, никто и не вспомнит, кто где.
Высота посмотрел на розовеющее солнце, понемногу выбирающееся на небосклон. Еще немного, и запоют рожки, подавая сигнал к бою…
Высота потер ноющий подбородок.
— Он, предав ее любовь, погиб, пытаясь убить злодея. Она, узнав, повесилась от горя. Песня, чтоб ее…. Выдумка плохого поэта! Жаль, стихосложенье не мое. А то сочинил бы! И осталось бы в веках. В любом кабаке слезами, чтобы умывались! И срать, что дохлый герой был тем еще кобелем и ворюгой. А дама его — и вовсе блядовала направо и налево. Зачастую даже не за деньги, а по веленью левой пятки. А на ее могиле, похмельное говно еще и грязно шутило…
— Сам не сложишь, запомни, и перескажи другим. Вдруг да попадется пристойный поэт. А не этот, недоубийца… Если повезет, то сложат и споют так, что всем, и в правду, будет плевать на то, кем они были при жизни.
— Главное, теперь штурм пережить. А то уйдет все в землю вместе с нами. К ним. Только нам даже могилы не достанется. Сволокут в кусты за ноги, да бросят. А то и так оставят.
— Переживем, не ссы.
— Откуда такая уверенность, Бьярн?
Старик пожал плечами, устремил взгляд куда-то вдаль, за горизонт.
— Ты заходил в собор?
— Что я там не видел? — фыркнул Хото. — Мрамор и фальшивую позолоту? Все храмы похожи. Видел один — видел все.
— Надо было бы пройти чуть дальше. Тогда бы понял, что к чему. И что есть, ради чего пережить этого ублюдка.
— Та фреска? — удивился Высота. — Она и тебя свела с ума? Будешь тому малохольному краски растирать, надеясь, что он сумеет повторить? Ебанулся ты, старик, точно тебе говорю!
— Тебе говорили, что ты та еще гнусь?
Хото кивнул.
— Миг назад, я валялся на жопе из-за этого. И чуть челюсть не сломали. Так что, моя гнусность — вот совсем не открытие, знаешь ли.
— Я и сам не лучше. Но иногда стоит пробовать стать лучше. Хотя бы за пару дней до смерти.
— И в чем выгода-то? В смысле, чтобы стать лучше? Или думаешь кровью наемников Руэ смыть свои грехи? По одному на один?
Бьярн заулыбался, словно Высота сказал что-то очень смешное.
— Чего лыбишься, как параша? — неожиданно грубо уточнил Хото.
— Эк тебя! Надышался тюремного духу от каторжников?
Высота неопределенно помотал головой.
— У сиятельного рыцаря Руэ не хватит народу, чтобы смыть все мои прегрешения. Ибо список долог, скорбен, но местами забавен, врать не буду… Не в этом дело. А в справедливости!
— Помнится, когда я прошлый раз слышал про справедливость, дело кончилось двумя дюжинами трупов. Как мы тот кабак не спалили…
— А потом и наш общий друг помер. И даже не один, — поддержал Бьярн. — Но тут не та справедливость, о которой так любил рассуждать Фра. Хотя «Башмак» надо было сжечь все-таки. Клопы там — просто ужас! Настоящие каторжники.
— Ты что-то о справедливости говорил, не? — напомнил Хото. Его начинало слегка мутить. Похоже, удар Марселин окончательно перемешал в кашу содержимое черепа…
— Если его уроды меня переживут, то продолжат убивать и грабить.
— И насиловать, — подсказал стенолаз.
— И насиловать, — согласился Бьярн с мечтательной улыбкой на бледном лице. — А я уже не смогу в этом участвовать. И это будет полнейшей несправедливостью. Обидно?
— Конечно, — согласился Высота. — Но что тогда нужно сделать?
— Как это «что?» — поразился рыцарь. — Убить их всех нахуй!
С каждым мгновением Высоте становилось все хуже и хуже. Ноги подкашивались, голова кружилась. К горлу то и дело подкатывали волны тошноты. Но блевать было нечем — даже желчь кончились. Только и оставалось, что терпеть мучительные спазмы, когда, казалось, желудок так и выпрыгнет наружу…
Хото медленно тащился к лестнице на стену. Мимо пробегали наемники и монахи. Разбегались по местам. На стенолаза никто не обращал внимания. Про то, чтобы помочь, и вовсе речи не шло. Даже Бьярн, и тот куда-то делся.
Высота с трудом переставлял ноги. Каждый шаг давался все сложнее и сложнее. Наконец, все запасы сил и воли у стенолаза кончились. Он, как стоял, так и сполз, растянувшись на плитах дорожки. Сознание не спешило покидать обессилевшее тело. Но толку все равно не было. Хото пытался встать. Но получалось как у сухопутной черепахи, перевернутой на спину злыми мальчишками. То есть, никак.
Под ребра прилетел неожиданно острый пинок. Высоту перевернуло на живот. Тело снова передернуло от рвотного спазма. Его кто-то ухватил за шиворот, приподнял.
Женский голос вонзился в ухо:
— Ловчий, не позорь себя и меня!
Хото вяло отмахнулся. Тут же получил щелчок по уху. Не больно. Скорее, обидно.
— Эй, ты! Бегом за водой!
Высота обрадовался было — в горле пересохло так, что огонь поднеси — вспыхнет выдержанной берестой! Кружка воды была бы кстати… Беги, монах, быстрее беги!
Но вода полилась сверху. И не полилась! Хлынула водопадом! Ледяной холод пробрал до мельчайшей косточки. Высоту пронзила крупная дрожь.
Очередной пинок перевернул его на спину. Злющая, как дюжина тигуаров, Марселин стояла перед ним.
— Тебе еще раз сказать, Хото по прозвищу Высота? Вставай!
Будто для пущей убедительности, за стенами заревели горны, затарахтела дробь барабанов…
— Сейчас, — простонал стенолаз, — сейчас встану…
Марселин склонилась к нему. Ее лицо оказалось напротив.
— Мастер, ты то еще говно, но ты нужен. И мне тоже!
— Спасибо на добром слове, — кивнул девушке Высота. — И за честность спасибо.
— Обращайся. И поднимайся. А то загоню наверх пинками.
Хото оттолкнулся от плитки обеими руками, поднялся. Дрожь в ногах не прошла. Но кое-как идти получалось. Ну и крепкая рука, ухватившая за шиворот, оказалась очень к месту. Без нее Хото поднимался бы по ступеням вечность. Не ступени — утесы! Но любой утес можно преодолеть…
Взъерошенный стенолаз и опомниться не успел, как оказался на стене, на своем месте. В руки ему сунули заряженный арбалет. Еще четыре ждали рядом в хитрой рамке, прикладами вверх — хватай, целься, пали! За спиной — молодой монашек, с крюком на поясе и юношеской решительностью во взоре. Хлопнул по плечу мрачный Рош, подмигнул с другой стороны веселый Бьярн. За стариком виднелись рыжие «рожки» Марселин и белобрысые лохмы ее верного спутника. Определенно, до сих пор опечаленного — именно паренек нашел девчонку, сунувшись в те развалины…
Над тонкой пестрой линией обороны пронесся вопль Мартина:
— Целимся в глаз, господа! Не портим шкуры!
Приклад арбалета мягко толкал в плечо. Тяжелая стрела срывалась, улетала. Хото особо не целился. Каторжники перли тесным строем, и промазать риска не было. Куда-то да попадал! Стенолаз, не глядя, протягивал «пустой» арбалет за спину, где его тут же принимали. Брался за заряженный и снова бил.