Михаил Рагимов – Высокие отношения (страница 35)

И да, по какой бы причине ты не умирал — это навсегда.

Дорога, доселе ровная как полет ворона, начала петлять. Резко пошла вправо, ныряя меж высоких холмов, заросших рябиной, чьи грозди пламенели будто крохотные пожары, и высокой лещиной, чьи кусты смахивали больше на деревья.

Чудесный запах прелых листьев и грибов, дополненный не менее прекрасным запахом жареного мяса, разливался вокруг. Общую прелестность картины портили крики, стоны и гнусный смех, перемежаемый звуками ударов.

За поворотом, в низине, грабили. Совершенно беззастенчиво. С шутками, веселым смехом и дружескими хлопками по плечу товарищей по ремеслу.

Перегораживая тракт, стояли поперек два воза, нагруженных всяческим добром. Перед возами, словно овцы в загоне, толпились сиверские беженцы. Лукас не готов был утверждать и клясться, но пара знакомых физиономий мелькнула.

Вокруг беженцев, словно подручные на бойне, стояли крепкие парни, вооруженные кто чем — от меча и корда, до копья и арбалета.

Процесс грабежа шел непрерывно, как в хорошо организованном и продуманном хозяйстве.

От толпы отделялся несчастный, пинками и древками подгонялся к возам, у которого его встречали два дюжих мужика прегнусного вида. Те, с изрядной сноровкой опытных грабителей или стражников, лишали беднягу мало-мальски ценного, вплоть до обувки и носильных вещей. После чего, полуголый беженец получал напутственный пинок в зад, и снова подгонялся пинками. Но уже в другую сторону — за возы. Где бандиты теряли к нему всякий интерес, и он мог чувствовать себя свободным как ветер.

Недовольных ждала иная судьба — один из возов стоял задом в луже крови. А у высоких — в три локтя колес, лежало два трупа. Один с размозженной головой, второй, похоже, что с перехваченным ловким ударом горлом. Лежали они одетыми, что, впрочем, вряд ли их сильно радовало.

— Еще дешево отделались! — заявила Марселин.

Компания лежала за кустами, внимательно наблюдая. Даже мяур, свернувшийся калачиком под правой рукой Лукаса, таращил блестящие глазенки, тихонько ворча. Ему тоже не нравилось происходящее.

— В смысле, что просто отпускают? — Изморозь нашарил рукоять ножа, но особого успокоения это не принесло — очень уж был неровный расклад.

— Ага. Могли ведь и людоловов кликнуть. Как сделал бы какой жадный сиверский выблядок типа вашего господина Фуррета или Дюссака…

— Дюссак был хорошим! — слишком громко крикнула Мейви, подскочив.

Мяур подпрыгнул на четырех лапах, выгнул спину крутой дугой, зашипел.

Марселин с прищуром посмотрела на циркачку, готовую то ли кинуться на нее с кулаками, то ли сорваться в безудержный плач.

— Вот, значит, как все обстояло… Что ж, кое-что стало куда понятнее. Прости, девочка, прости! Я ведь не со зла. Да и не знала я его. Так, слышала только нехорошее.

— Про него все время гадости говорили, — схлипнула Мейви, изо всех сил стараясь не разрыдаться, — а он только хорошее делал! А его еще и убили!

— Знаете, — оборвал разговор Лукас, — воспоминания, это просто заебись. Охуенное дело, я бы даже сказал! Но давайте в другом месте общих знакомых пообсуждаем! Где-нибудь в паре лиг отсюда! Нас, похоже, заметили!

— А ты, разве, не горишь желанием кинуться на помощь, дабы, словно рыцарь на белом коне спасти всех страждущих и наказать всех бесчинствующих⁈ — хлопнула Марселин потрясающе длинными ресницами…

— Да в гробу я в их видел! Я что, на героя похож⁈ — изумился Лукас. — Да и коня у нас нет, один мяур, и тот маленький.

Звереныш негодующе фыркнул — он-то, мол, хоть и маленький, а все же — боец! Но да, замена коню из него — плохая задумка. Такое разве что в сказках случается!

— На дурака ты похож куда чаще, — согласилась воительница. — А на героя не очень. Хотя, где ж героев-то наберешься, приходится возмещать дураками…

— Двое к нам идут, — шмыгнув носом, сказала Мейви. — Стрелок с арбалетом и хуйло с копьем.

— Как поправил бы меня в другой обстановке наш студент, хуйла там два, — с усмешкой произнесла Марселин, глядя на двух бандитов, бегущих к их укрытию. — Одно с копьем, второе с арбалетом.

Изморозь разрывало на части. Одна зверски боялась исхода будущей схватки. Вторая же, прекрасно помнила, на что способна рыжая ехидна… Третья же… Третья до сих пор не могла понять, что вообще происходит.

— Но, прямого дела нам с ними никак нельзя. Поэтому, на «раз-два-три», побежали. Все в одну сторону. Особо не оглядывайтесь. Вдруг потеряетесь, найду. Три!

Мейви сорвалась будто стрела. Лукас промедлил, кинулся догонять. Бежать было неудобно — по спине колотил мешок с едой, а одной рукой приходилось придерживать истошно вопящего мяура, не оценившего внезапности действа. Да еще и пришлось свободной рукой прикрывать лицо, чтобы мчащимися навстречу ветками, не посекло лицо.

Впереди маячила Мейви, сверкая юбкой, словно олениха хвостом. Пробежав ярдов пятьсот, они остановились. Переведя дух, прислушались. Но за спиной стояла тишина, нарушаемая лишь обычными звуками редколесья. Никто не бежал по следам, размахивая оружием.

— Оторвались, — выдохнул Изморозь, стоя согнувшись, уперевшись ладонями в колени. В боку совершенно немилосердно кололо — предыдущая жизнь совершенно не прибавила ему здоровья. У ног вился мяур, щекоча нос пушистым задранным трубой хвостом.

— Ну да, сбежали, — согласилась Мейви, вытирая потное лицо подолом. — Хорошо пробежались, давно не приходилось. А Марселин где?

— Мне-то откуда знать, вместе бежали.

Где-то далеко, похоже, что у самой дороги, раздался дикий вопль, перешедший в хрип. Следом еще один, внезапно оборвавшийся.

— Надо ее спасать! — решительно заявила циркачка, глядя на Лукаса.

— С одним ножом в руках? — показал ей тот свой, совершенно сейчас не убедительный, складник и заверил девушку. — Я и пикнуть не успею, как зарежут. А Марселин и сама кого угодно спасет. Я ж ее давно знаю!

— И что нам делать⁈

— Сидеть и ждать, — пожал плечами Лукас. — Больше ничего не могу предложить. Хочешь, спустимся в низину, выкопаю яму, да костер разведем, для тепла.

— Нет уж, лучше здесь подождем, — поникла Мейви.

Изморозь стянул с себя куртку, накинул ей на плечи. Та благодарно улыбнулась.

Марселин ждать себя не заставила.

Вышла со спины, откуда и не ждали. В непривычном облике — сменив платье на куртку и штаны. Одежка была велика, в паре мест дырява и обильно запачкана кровью. Но для долгой дороги годилась куда лучше тонкой материи, которую любой коварный шип разорвет с радостным треском.

— Вы хоть перепихнулись?

Ответил мяур, негодующе зашипев.

— Ну да, понимаю, слишком холодно. Еще и ты, бесстыдник желтоглазый, пялиться будешь. И вообще, я пошутила!

Марселин скинула с плеча кое-как завязанный тючок.

— Так, сладенькая, отдавай студенту куртку, да переодевайся. Зайчик из леса тебе передал. Мы с ним старались, чтобы почище, но все равно немного заляпали, уж прости.

Лукасу же воительница протянула арбалет и широкий пояс, на котором висел корд в кожаных ножнах с бронзовой оковкой и парой колчанов.

— Господин Изморозь, вы умеете стрелять? Я дам вам цагру!

Глава 17

Старые долги

Посланец явился под самый вечер. Братия только-только покончила с дневными делами и начала собираться на молитву перед вечерней трапезой.

Гонец — парень лет двадцати, в короткой кольчуге, с кордом на поясе, легко спрыгнул с седла. Распустил завязки на штанах, облил мочой стену возле ворот — ссал долго, со вкусом и удовольствием, охал блаженно, брызгал струею во все стороны. Долго, видать, копил. Ну или за поворотом выхлебал пару фляг для убедительности. Закончив с неотложным делом, постучал по воротам. Вернее, поколотил, с яростью завзятого барана исполнив сложную барабанную партию сапогами и кулаками.

Обшитый позеленевшими бронзовыми полосами дуб, моренный несколькими веками постоянных дождей и снегов, отзывался чуть слышным глухим ворчанием — ворота ставили в хорошее время. И толщина их равнялось полутора локтям — закрыть или открыть можно лишь напряженьем сил многих человеков.

Посланец посмотрел по сторонам, прислушался. Но никто не бежал открывать, становиться раком, подносить кальвадос или оказывать иные знаки внимания и почтения. Монастырь будто спал. Или вымер от внезапного черного поветрия. Это оскорбляло не на шутку!

Он повторил с удвоенной силой, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть к проклятым святошам, осмелившимся выказывать столь вопиющее пренебрежение. Но высокие стены по-прежнему не замечали муравьишку у подножья. Муравьишка от этого рассердился, налился дурной кровью — еще немного, и полезет по стенам, втыкая ножи меж кирпичей, в щели, откуда выкрошился от старости раствор — будто какой легендарный герой из тех песен, что часто звучат в кабаках.

— С чем пожаловали, дорогой гость? В такую-то рань?

Парень дернулся, заозирался. Но говорящего разглядеть не получалось. Хитрая тварь! Трусливые монашеские трюки!

— Слышь, йопта, ты, залупа волосатая, хавальник запокеж, шхеришься хуле⁈

— Вашей матери пятеро за раз вдули! — кротко, но весьма поэтично ответил злокозненный монах, прячущий свое мерзкое рыло на стеной.

— Попизди мне тут! — заорал посланец, снова начав избивать кулаками безвинные ворота. — Урод сраный, пидор ставленый!

— Вы так юны, и так дурно воспитаны… Неужели вам ни разу не ломали нос за вашу несдержанность в словах?