Михаил Рагимов – Высокие отношения (страница 36)
— А то че⁈ — несколько нелогично ответил юнец. — Слышь, чепушила, зови главнюка! Телега ему!
Щелкнул арбалет. У сапога посланца воткнулся болт. Очень убедительный.
— Следующая будет в пузо, — добродушно пообещал стрелок-привратник. — А потом я отрежу тебе голову и насру в шею. Выкладывай с чем пришел, и уебывай нахуй.
— Тебе же… — посланец сглотнул, — вам же, уста сквернить бранью не положено…
— А тебе еще в детстве запрещали срать, не снимая штанов. Ты преступил запрет, и я преступил. Все честно.
— Послание у меня, послание! Вашему главному, отцу настоятелю от сиятельного рыцаря Руэ!
— Прям от самого сиятельного… Клади послание, где стоишь, и проваливай. Как можно дальше, и как можно быстрее!
Гонец, весь изошедший на красные пятна, вздернул прыщавый подбородок — похоже, собирал остатки храбрости. Вытащил из-за пазухи помятый свиток. И уронил его в собственную лужу — промоченная долгими дождями земля новую влагу впитывала неохотно, и лужа, украшенная хлопьями пены с кровавыми прожилками, все еще стояла.
— А теперь…
Упрашивать не пришлось. Храбрость кончилась без остатка. Вестник кое-как залез в седло, оглядываясь и щупая промокший зад. В лошадиные бока вонзились шпоры — плохонькие, чуть ли не из жести резанные.
Выждав, пока всадник ускачет за пределы видимости, неслышно растворилась дверца в воротах — до того искусно сделанная, что самый прозорливый взгляд скользил мимо, как намыленный. Плашки так плотно подогнаны, что разве что «кружевная» игла в щель меж ними войдет.
Из дверцы боком — иначе не получалось, выбрался монах. Всем видом он напоминал стог, на который, для воспрепятствования дождям, набросили старый парус. Сходства добавляла бесформенная хламида неопределенного цвета. Арбалета при нем не было — сменил на оглоблю, окованную железом, и обильно истыканную гранеными коваными шипами.
Двумя пальцами, будто дохлую крысу, он выудил послание. Поднял, подождал, пока стечет лишнее. Посмотрел внимательно на лужу, покачав головой сочувственно:
— Недолго тебе, паренек-то, осталось… А не будешь путаться с девками непотребными, — подумав, добавил, — хотя, судя по тому, как легко обгадился, путаешься ты с непотребными мужиками. Что еще хуже, в общем!
От послания сиятельного рыцаря Руэ пахло уксусом. Настоятель, старик, похожий на высохший невысокий тополь, поднял бровь, осторожно коснулся пергамента кончиком фруктового ножа.
— Он что, был весь в бубонах? Или прискакал на колеснице, запряженной дюжиной крыс?
— Швырнул в собственную мочу, — не стал скрывать истины привратник. — Я хотел прострелить ему печень, но вы просили быть милосердным.
— И повторю свою просьбу, брат Кэлпи! И повторю ее столько раз, сколько нужно! Нашел повод! Все жидкости, из тела исходящие, суть телесные, а оттого нисколько не стыдные или не отвратные. Но все же, благодарю, брат Кэлпи!
— Всегда готов, отец Вертекс!
— Знаю, знаю…
Отложив ножик, настоятель скрюченной ладонью, похожей на лапу хищной птицы, развернул мокрое письмо. Верхний край придавил чернильницей, на нижний положил руку и оперся грудью. И углубился в чтение, с трудом разбирая кривоватую вязь литир, выведенных не слишком уверенной и грамотной рукой.
Оторвался, посмотрел на молчащего у стола Кэлпи.
— Я готов поспорить, что писцом у нашего разлюбезного сиятельного рыцаря брат-близнец нашего разлюбезного Китлерри. Такая же нетвердость руки и сбитый глазомер.
— Что хоть пишет?
— Сам как думаешь? — улыбнулся настоятель. Улыбка вышла неуверенной.
— Снова требует Змеиный лес, размахивая своей писулькой.
— Ты как всегда проницателен, брат Кэлпи! Именно так. Рыцарь Руэ не страдает желанием разнообразить свои желания. Хотя, затребуй он казну монастыря, чтобы мы делали?
Кэлпи хохотнул, прикрыв рот могучим кулаком.
— Мы бы отдали ее без остатку, и долго смеялись! Нищий обокрал бы нищего! Там той казны-то…
— Именно так. Казну мы можем отдать, даже приплатив. А Змеиный лес — нет. Он наш, нашим и останется! Сколькими бы фальшивками этот Руэ не тряс!
Кэлпи почтительно склонил голову, исподлобья наблюдая за разбушевавшимся настоятелем.
Лес стал собственностью монастыря еще при деде Старого Императора. И отдавать его, испугавшись угроз разбойника с «чумным» гербом… Недостойно, как не крути! К тому же, отдав лес, монастырь лишится основной статьи доходов. И умрет. Кэлпи не всю жизнь охранял ворота. Пошатался в юности и зрелости, многое повидал…
— Оставь меня, брат Кэлпи, будь добр! — поднял взор утихомирившийся настоятель. — Скоро проповедь, а мне не хотелось бы пачкать братьев даже следом своей злости.
Кэлпи коротко кивнул, затворил дверь кельи за собою. Зашагал, перескакивая через ступеньку, по крутой лестнице.
На заднем дворе, у закрытой за ненадобностью трапезной для паломников, возился с красками Китлерри. Надо же, как вовремя его отец Вертекс вспомнил-то!
Болезненно рыхлый, чернявый кудряш, высунув от усердия язык, размалевывал штукатурку на глухой стене, украшенной полуразвалившимися провалами воздуховодов.
— Лошадку рисуешь, что ли? — уточнил осторожно Кэлпи. — Или меня взялся изображать?
Атаульфо был старшим сыном какого-то богатея с побережья. Но вместо любви к бухгалтерии и цифрам, он страстно возлюбил живопись. Безответно. Отчего впал в полное душевное расстройство, и был сослан на излечение. На беду парнишки, в монастыре хватало фресок и прочих картин. Некоторые были прям чудо как хороши! Взять, к примеру, ту, что напротив нефа, где как раз и изображено, как в их владение лес переходит… Но, обострения не случилось. Наоборот, рассудок несколько прояснился. Впрочем, от желания рисовать, паренек не избавился. Ему и не мешали.
— Ну что вы, брат Кэлпи! — возмутился Атаульфо, и начал тыкать обратной стороной кисти в получившуюся мешанину цветов и мазков. — При всем к вам уважении, я тут пробую Старого Императора изобразить… Правда, как-то не особо получается.
— Да? А мне показалось, что ты просто краску ведерками на стену хлюпаешь. А потом кисточкой размазываешь, — произнес честный Кэлпи, который ну никак не мог разглядеть Старого Императора, как ни старался.
— Ну что вы! Я просто не первый раз пробую! Вот и наложение цветов произошло!
— Наложение цветов…
— Это у меня тут рука дрогнула, поэтом силуэт нечеткий! — еще немного, и Атаульфо бы разревелся. Плачущих же Кэлпи не любил — у самого начинало екать сердце и щемить в груди.
— Не, ну в общем… Если под углом глянуть…
— Правда⁉ — расцвет Китлерри.
Кэлпи был честным человеком. На свою, разумеется, беду, в первую очередь. Но и другим доставалось.
— Нет, разумеется. Хреновая мазня. С другой стороны, ты стараешься. А плох не тот, у кого не выходит, а тот, кто бросает на полпути работу.
Привратник ушел, оставив малолетнего художника переваривать услышанное.
И вроде всю правду сказал, а все равно, остался осадок, будто вытащил из кружки слепого побирушки единственную монетку.
Так сильно Ди не волновалась и перед тем, как ее первый мужчина сделал ее женщиной. То было предназначено судьбой, и ничего тут не поделаешь. К тому же, девства лишалась почти каждая, а значит, бояться особо и не чего — как бы не хотелось.
— Ты как? — осторожно спросил Йорж, по случаю выезда в город, разряженный, как приличествует кучеру не последней в городе особы.
— Все прекрасно, — стиснув зубы, ответила Ди заглянувшему в экипаж циркачу.
— Не верю я вам, госпожа Русалка!
— Да мне плевать, веришь ты или нет! — позволила она себе на миг отпустить вожжи. — Сейчас твое дело отвезти! Без лишних разговоров!
— Знаю, знаю! За лишние разговоры отрезают языки и бросают муравьям!
— Мы их ели в детстве… Не самих муравьев, конечно. Тыкали палкой в муравейник, а потом ее облизывали. Кисленькая такая была…
— Ди, может, к бесам это все⁈ — не выдержал Йорж. — Твой план построен на куче допущений! Ночью влезу в окно и зарежу, без всяких заморочек!
— Твой план — это твой план, — отрезала Ди. — Провалится мой, делай что хочешь. Помнишь же, что надо сделать?
— Если три клепсидры в «Якоре» никакой суматохи, то возвращаться в «Русалку» и говорить девочкам и Хорхе, что все, пора бежать. Потом дождаться твоего возвращения, подготовив за это время окончательно все к дороге.
— Спасибо… Чтобы я без тебя делала, Йорж…
— Тоже самое. Просто «меня» звали бы иначе.
Йорж спрыгнул с облучка, подскочил, открыл дверцу экипажа. Помог Ди выбраться. Шепнул, ненароком склонившись:
— Все получится.
— Знаю! — гордо выпрямилась женщина.
«Якорь» стал сам на себя не похож. Всюду полотнища с гербом Островов, настороженная охрана — Ратт со своими, единственный, кто остался со времен Фуррета, присягнул новым хозяевам на верность, но предавший раз, предаст снова, дай только возможность! Уж островным-то этого не знать!