Михаил Поляков – Плоть эльфа (страница 2)

– На погрузку! По порядку! – Хендрик, весь в крови и копоти, строил людей, тыча алебардой. – Живой груз в первую очередь! Солонину – во вторую! Наших раненых – не бросаем, забираем всех!

Люди, задыхаясь, бросились к воде. Цепи зазвенели, эльфов, пытавшихся вырваться, били прикладами и волокли по песку. Короба, тюки и просто туши убитых эльфов швыряли в лодки. Всё происходило в оглушительном, сумасшедшем хаосе.И тогда они вышли из леса.

Казалось, сам лес сдвинулся с места и пошёл на нас. Они бежали плотной, молчаливой стеной. Мужчины, женщины. Лица – маски холодной, сконцентрированной ярости. Сотни луков взметнулись вверх единым движением.

– Ложись! Укрыться! – заорал кто-то.

Туча стрел взвилась в небо и обрушилась вниз тихим, смертоносным градом. Люди падали, вскрикивая, хватаясь за шеи, плечи, спины. Одна стрела воткнулась в песок в паре дюймов от моей ноги, с оперением из тёмно-зелёных перьев.

– Отвечайте залпами! – рявкнул я, отпрыгивая за укрытие из ящиков.

Со стороны лодок и из-за бруствера грянули мушкетные залпы. Дым застилал берег. Эльфы падали, но их было слишком много. Они шли прямо на наши позиции, через трупы своих сородичей. Их стрелы продолжали падать. Я видел, как молодой юнга с «Гронингена», парнишка лет шестнадцати, схватился за горло, из которого торчало оперённое древко, и беззвучно осел в воду, окрасив ее в розовый цвет. Видел, как один из молуккцев, с тремя стрелами в груди, встал во весь рост, завыл своим боевым кличем и рухнул замертво.

Это была мясорубка. Но мы были у воды. Последние люди повалились в лодки. Я стоял по пояс в ледяной воде, помогая втащить очередной окровавленный тюк.

– Капитан! На борт! – закричал рулевой моей шлюпки.

Я оттолкнулся от дна и вкатился внутрь. В тот же миг новая туча стрел просвистела над головами. Несколько с глухим стуком вонзились в дерево бортов. Одна сбила со шляпы белое страусовое перо, и оно медленно поплыло по кровавой воде.

– Греби! Греби! – ревели гребцы, и тяжёлые весла взметнули морскую пену.

Лодки, перегруженные до опасного предела, медленно, со скрипом стали разворачиваться и набирать ход. Эльфы выбежали на самую кромку прибоя. Они стояли там, по колено в воде, и продолжали стрелять.

И тогда с моря пришёл наш последний козырь.

Сначала – далекий, но раскатистый грохот, похожий на удар грома в ясном небе. Потом – пронзительный, нарастающий свист, рассекающий воздух. И наконец – удар. Первое ядро легло чуть левее, прямо у кромки леса, подняв фонтан земли, песка и щепок.

За ним – второй удар. Правее. Третий – чуть дальше по берегу, подняв стену воды и песка.

Наши корабли. «Гронинген», «Зеемонд» и фрегат «Валк» подошли ближе по сигналу с берега и открыли огонь из своих орудий. Они не пытались кого-то выцеливать, а методично обрабатывали береговую линию и кромку леса, создавая огненный и взрывной барьер между нами и эльфами. Карающий грохот артиллерии.

Лодки, наконец, вышли на глубокую воду. Гребцы, синие от напряжения, выбивались из последних сил. Я обернулся.

Берег тонул в дыму и пыли от разрывов. Сквозь рваные завесы клубов я видел их. Они всё еще стояли там, по пояс в воде. Уже не стреляли. Просто стояли. Сотни бледных лиц, сотни пар темных глаз, полных того же немого, вечного проклятия. Они смотрели, как мы увозим их родных. Как мы увозим их павших. Полоса воды между нами стала непреодолимой пропастью, наполненной горем и лютой злобой.

И тогда, сквозь этот тяжёлый, гнетущий взгляд и рёв отдающейся в костях канонады, пробился первый звук. Сначала один. Короткий, сдавленный всхлип. Потом ещё. И ещё. Это был не плач. Это был смех. Судорожный, надрывный, истерический хохот молодого моряка, сидевшего у борта и смотревшего на свои трясущиеся, покрытые сажей и чужой кровью руки.

Он словно сорвал какую-то задвижку. Волна смеха прокатилась по лодкам, подхватывая всё новых людей. Англичанин рядом со мной, здоровенный детина с глубокой царапиной через всё лицо, запрокинул голову и заржал так, что у него задрожали плечи, а из глаз по щекам потекли слёзы, смывая грязь белыми дорожками. Китайский кули, сидевший на ящике с солониной, трясся в беззвучном, судорожном хохоте, держась за живот.

Это был смех не от веселья. Это был хохот чистого, животного облегчения. Хохот тех, кто вырвался из пасти самого ада, кто минуту назад чувствовал на затылке ледяное дыхание мучительной смерти и вот теперь внезапно понял, что дышит, что жив, что между ним и гибелью – широкая полоса воды и грохочущие пушки его кораблей. Это был нервный, исступлённый выброс всей накопленной за ночь скованности, страха и ужаса. В этом смехе была и радость спасения, и отблеск только что пережитого безумия, и горькое осознание цены, которую мы все за это заплатили.

Я рухнул на дно лодки, прислонившись к холодному, мокрому борту. Звук этого истерического хохота смешивался с гулом в ушах, грохотом от выстрелов орудий и с криками чаек. Он был такой же частью этого ада, как и тот высокий, неумолчный свист, что, я знал, теперь навсегда останется со мной. Мы выиграли, мы спаслись. И этот дикий, безумный хохот был нашей первой победной песней. Песней уцелевших палачей.

Рядом, на ящике с эльфийской солониной, сидел Хендрик, запрокинув голову и закрыв глаза.

– Потери? – спросил я, глядя на посиневшее рассветное небо.

– Двадцать три убитых, – пробормотал он. Потом тяжело вздохнул, открыл глаза. – Ещё двенадцать раненых стрелами. Яд… Вряд ли доживут до завтра. Пока так.

Тридцать пять из трех сотен, что шли в рейд. И это при самой тщательной подготовкой, с засадой и внезапностью. Но это была победа. Цифра, которую знал каждый, кто слышал рассказы об охоте на эльфов: выживает каждый десятый охотник. Мы перевернули эту страшную арифметику. Погиб только каждый десятый, а девять остальных стали богачами и могут больше никогда не подниматься на борт корабля.

Я перевёл взгляд на пленников. Они сидели в цепях на дне, сбившись в кучу. Действие дурмана ослабевало. Один из самцов, высокий, со свежим шрамом через бровь, уже смотрел прямо на меня.

Его глаза были ясны. В них не было ни страха, ни отчаяния. Он изучал меня. Запоминал черты лица, мой шрам на щеке, покрой камзола. И в этом взгляде таилась более глубокая угроза, чем во всех их стрелах вместе взятых.

Это был пленный воин. И он дал мне это понять без единого звука.

Я отвернулся, уставившись на приближающиеся, казавшиеся теперь невероятно высокими, борта «Гронингена». Там нас ждали. Уже готовили инструменты для консервации добычи, стояли ряды бочек с рассолом. В темноте трюма ждали эльфов железные клетки. Начинался наш долгий путь домой. Путь к золоту, к славе и к исцелению для сильных мира сего.

Но в ушах, поверх звона и гула, все еще стоял тот высокий, неумолчный свист. И я знал – он будет звучать во сне. Всегда. Сколько бы эльфийского мяса я ни съел, сколько бы их крови ни выпил, чтобы отогнать хворь или продлить годы, – этот свист уже отравил что-то внутри. Мы выиграли рейд. Мы везли сокровище, которое окупит экспедицию сторицей. Но мы что-то оставили. Что-то, что осталось там, на том берегу, в сотнях пар ненавидящих глаз.

Глава 2: Охота на каннибалов

Воздух в зале Совета Круга был тяжёл, как перед грозой. Тяжёл не запахом – ибо здесь царили ароматы ночных цветов и свежей, влажной листвы, проникавшей сквозь ажурные стены, – а сконцентрированной скорбью и холодной яростью. Это было сердце королевства эльфов Эрин Линд – зал, выросший, казалось, сам собой из живого камня коренного утёса и стволов древних, вечнозелёных деревьев. Струились, образуя своды, серебристо-серые корни, переплетались с резными каменными арками, увитыми цветущими лианами, чьи бледно-голубые и белые колокольчики покачивались от малейшего движения воздуха. Свет проникал сквозь тысячи естественных просветов, окрашиваясь листвой и падая на пол из отполированного чёрного камня мягкими, зыбкими пятнами. Казалось, сам лес, возвеличенный мастерством древних ваятелей, стал чертогом для правления.

В центре, отбрасывая смутные зелёные отсветы, стоял стол – вырезанный из единой глыбы малахита. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, была покрыта тончайшей резьбой: бегущие среди камня стилизованные волны, ветви и звёзды – карта мира и памяти Эрин Линд. За ним, на простых, но изящных креслах из тёмного дерева, сидели трое.

Напротив дверей – Королева Эрин Линд, Келебриан. Её серебристые, как лунный свет на воде, волосы были убраны назад, открывая лицо, на котором сейчас лежала печать безмолвного горя. На челе её сияла диадема, в центре которой горел камень, похожий на слезу – бледно-голубой аквамарин. Справа от неё – Король Торондуил из Гонд-Кхарн. Его медные волосы были стянуты в строгий узел, а смуглое, суровое лицо с жёсткой линией рта обрамляла диадема из красного золота, инкрустированная тёмным гранатом. Он казался изваянием из той же породы, что и его пустынные скалы. Слева – Король Орофер из Эред-Нимрайс. Он был неподвижнее всех, и его иссиня-чёрные волосы и бледное лицо казались частью теней зала. Его диадема из чёрного серебра была лишена камней, лишь тонкий узор напоминал очертания горных пиков.

Перед каждым на столе стоял кубок из цельного, идеально прозрачного горного хрусталя, наполненный лишь водой, чистой, как утренняя роса. Никто к ним не прикасался.