Михаил Пиотровский – Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской (страница 81)

Так сложилось, что я часто оказываюсь в самом центре труднейших ситуаций и вынужден решать множество непростых, иногда болезненных проблем. У меня, конечно, есть свои правила поведения в подобных условиях. Какие? Меняются времена – меняются оценки. Говорят, «быть знаменитым некрасиво». Я не знаю, что такое быть знаменитым. Быть знаменитым где? В чьих глазах? В каком кругу? Когда-то Виктор Шкловский придумал термин «гамбургский счёт» – высший счёт, высшая оценка, подлинная ценность, свободная от конъюнктуры и обстоятельств. Говорите обо мне что хотите, только правильно пишите моё имя – я тоже так считаю. Нравится мне и точка зрения Черчилля: «Нет плохих упоминаний, кроме одного – упоминания в некрологе». Когда моё имя часто называют, особенно сейчас, когда каждое появление в прессе становится непременным условием известности – ощущение не из приятных. Я не сразу, но привык, и мне по большому счёту всё равно. Для меня главное и важное – репутация. Репутация – высшая математика в суждениях: кто успешен, а кто – нет. Надо только для себя определить, в чьих глазах, в каком обществе она важна. И рейтинги «успеха и известности» совершенно ни при чём. Репутация арифметически не определяется – нужна высшая математика. Порядочный человек должен сохранять примерно одинаковую дистанцию и от власти, и от публики. Я не исхожу из представления, что власть плохая, а народ хороший. Знаю одно: близкие, тёплые отношения и с теми, и с другими угрожают репутации. Я стараюсь жить так, как сам считаю нужным, и уверен – человек должен дорожить своей репутацией, остерегаться её запачкать. Но в то же время следует управлять этой репутацией, то есть внимательно, зорко следить за тем, как его поступки отзовутся в обществе, постараться быть верным себе, своему пути, своему делу.

Для меня моё дело – то, чем я занимаюсь – главное, и я его оберегаю. Ко мне часто обращаются: нужно выступить, пора бы высказаться, нужно принять чью-то сторону. Я никогда не подписываю коллективных писем, никогда не участвую ни в каких коллективных акциях и всегда твёрдо придерживаюсь этого правила. Если меня что-то волнует, или возмущает, или, наоборот, восхищает – я сам, лично, выскажусь, сам выражу свою позицию. Иногда меня называют лукавым человеком, который легко умеет сглаживать многие неприятные вопросы. Да, я умею оценивать ситуацию. Иногда резкое высказывание может быть вредным для дела, но бывают случаи, когда не высказаться нельзя, иначе моё дело будет погублено. Я размышляю – и высказываюсь, иногда очень резко, когда считаю это необходимым и когда понимаю – моё высказывание может изменить ситуацию к лучшему. А если высказывание приносит только скандальность, вызывает агрессию и недовольство – лучше воздержаться, поискать другие пути. Когда твоё слово нужно – не надо бояться говорить, а когда оно бесполезно – есть смысл промолчать. Иногда молчание – серьёзная и смелая позиция. И, конечно, ситуации меняются, а значит – меняются моё отношение к ним и мои решения. Сегодня я, например, не готов защищать политического провокатора Павленского, но это не означает, что я никогда не буду этого делать. Ситуация может поменяться, и мой взгляд на неё тоже изменится. Это объективная реальность. Жизнь сложна, тем она и интересна. Если бы она была проста, согласитесь, было бы очень скучно и совсем неинтересно. Да, сегодня так, а завтра будет по-другому.

Мне часто не хватает времени, чтобы думать, хорошо, со вкусом подумать, поразмышлять о времени и о проблемах, о текстах, поэтому я стараюсь любую свободную минуту заполнять мыслями. Одно время я очень переживал, что мало успеваю, а потом успокоился и понял – никогда не надо спешить и суетиться: не успел сегодня – значит, не успел – значит, так положено, так распорядилась судьба, сейчас не должно было именно это быть сделано. Значит, мне даровано время на обдумывание, мысль должна созреть. Решение, может быть, сейчас и не нужно принимать. Я понял: времени следует доверять и доверяться. Суетиться не надо, суета всегда губительна, она провоцирует на поспешные, а значит – неверные поступки.

Рецепт у меня один – работать и, желательно, не влезать в чужие дела. Мне говорят: многие вам завидуют и недолюбливают. Что ж, пусть завидуют, главное – самому уберечься от зависти и от злости на тех, кто тебя не принимает. Зависть, на мой взгляд, вообще самое плохое на свете чувство. Не верю в так называемую «белую зависть» – не бывает. Зависть – всегда злость от того, что кто-то лучше, удачливее, умнее, благополучнее, красивее. Зависть рождает отвратительные поступки – предательство, ложь, жестокость, но зависть – одно из самых сильных человеческих чувств, и если вы ей поддадитесь, она вас не отпустит и в конце концов уничтожит всё, что есть в вашей душе светлого. Сильнейшее чувство, но и самое плохое, самое жестокое.

Как быть, если тебя обижают, предают? Прощать или не прощать – вот в чём вопрос. Повторюсь, что я не злопамятен, но у меня очень хорошая память. Верю, что человек всегда ответит за все свои поступки и мысли, верю в Божье наказание и твёрдо знаю: наказание приходит в самый неожиданный момент. Я же не занимаюсь наказанием, более того, считаю, что не нужно отвечать на обиды, на злость – злостью. Иногда нападки на меня обостряются беспощадно – не так говорю, не так пишу, а недавно прочитал, казалось бы, давно исчезнувшее оскорбление: на сайте меня обозвали очкариком.

Я пережил и клевету, и доносы, и анонимки. Бывают забавные: меня упрекают в том, что я лизоблюд и подхалим, потому что подписываю письма, в частности руководству, словами «Искренне ваш…». Да, я обязательно, всегда, в конце письма подписываю «Искренне ваш». Почему? Во-первых, изящно, а главное – я показываю, что мы общаемся на равных, доброжелательно. «Искренне ваш» – то есть доверяющий, уважающий, ценящий наши отношения. Например, я против слова «Уважаемый» в начале письма – это некрасиво и неправильно. «Глубокоуважаемый» – вот правильная формула и достойное обращение к достойному человеку. Или ещё одна ошибка, вернее, нетактичность: знаменитая фраза-обращение «дамы и господа!». Это перевод с английского, а по-русски полагается обращаться: «Господа!» Я всегда говорю: «Господа!» Однажды к нам на заседание Клуба петербуржцев пришёл Дмитрий Сергеевич Лихачёв и после окончания собрания подошёл, улыбнулся: «Как приятно быть в обществе, где к людям обращаются “господа!”».

Доносы, обиды, оскорбления, скандалы… что говорить, никому не приятны. Но я думаю, что к ним надо относиться спокойно и с пониманием: не надо бояться, но надо попытаться сделать для себя выводы, постараться разобраться, в чём причина. Может быть, это урок, а может быть – предостережение или стимул для работы и для новых мыслей. По большому счёту я боюсь всего и ничего не боюсь. Конечно, я боюсь заболеть, ослепнуть, потерять память, обидеть дорогих и близких мне людей. Есть две вещи – боль и страх: боль – всегда сигнал, что что-то не так, а значит – надо попытаться исправить, изменить; а есть просто страх, в котором нет боли, и его необходимо преодолеть – он нерационален и способен истощать силы, человек становится рабом этого страха. Нужно взвешивать, что хуже. Я знаю одно: надо идти, надо преодолевать, двигаться, иначе… Если стоишь над пропастью – в какой-то момент захочется в эту пропасть прыгнуть, она заберёт. Если долго смотреть в пропасть – она начинает вглядываться в смотрящего. Что делать? Идти вперёд, чтобы преодолеть желание прыгнуть вниз. Конечно, легко говорить…

Для музеев не существует табу. То, что вне музея табу – в музее не табу. Вот правильная формула. Запреты не распространяются на музеи. Почему? Дело в том, что музей – особое пространство, он – территория сакральная и живёт по своим законам и правилам, а посему сам решает, выбирает, что ему нужно. Правила жизни музея могут не совпадать с правилами обычной жизни, с правилами улицы: то, что табу на улице, в привычных условиях, совершенно не обязательно считается табу в музее. В Красноярске выпустили майки с остроумной надписью: «Вся власть – музеям!». Музей может позволить себе многое. Например, может показывать обнажённые фигуры, и они в этом сакральном пространстве не будут оскорблять ничью высокую нравственность. Если кого-то что-то возмущает – музей не должен приспосабливаться и что-то менять, от чего-то отказываться. Но нужно считаться со вкусами, с особенностями людей, учитывать менталитет и стараться без раздражения, без возмущения объяснить, почему обнажённые фигуры в музеях прекрасны, а на улицах лучше сдерживаться и прилюдно не обнажаться. Музей, объясняя, сглаживает конфликты.

Музей принимает множество разных людей, но он не должен ориентироваться на вкусы масс. Музей не подчиняется массам, а воспитывает, просвещает массы, усмиряет раздражение, сглаживает непримиримость. Диктат толпы – опасное увлечение, нельзя ему следовать. Права одних – тех, кто негодует и оскорбляется, – не должны ограничивать права других, иных. Музей знакомит с разнообразием культур и искусства, он заслужил право определять, самому решать – что и когда показывать, потому что он больше знает и понимает. Конечно, очень многое зависит от традиций, от общего культурного уровня зрителей, людей, и музею нужно, безусловно, учитывать эту разницу, предугадывать, что может быть воспринято нормально, а что может вызвать бурное негодование, истерику. Иногда сталкиваешься с неожиданной реакцией. Например, мы не показываем эротическую коллекцию японских гравюр, но эту коллекцию мы показывали в Голландии, в Амстердаме, и все были довольны, никаких возмущений. У нас не рискуем пока показывать – слишком обострены у наших граждан эротические чувства, наши люди излишне нервно относятся к обнажённой натуре вообще, а уж в частностях – тем более. Музей должен сам принимать решения, что может вызвать неправильную реакцию и есть ли смысл рисковать и раздражать. Может быть, иногда не стоит возбуждать эмоции – лучше повременить, так как люди ещё не готовы, и лучше отказаться от показа. Показывать или не показывать – вот вопрос, который должен решать сам музей, и никто не должен музею указывать или запрещать.