Михаил Пиотровский – Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской (страница 63)
Любовь и власть – самое дорогое и увлекательное в жизни. Она называла себя «новой Изидой» и появлялась в одежде богини. Клеопатра – полновластная правительница, «сон Египетских ночей, чаровница и блудница»[72]. Она сводила с ума многих… Великий Цезарь был влюблён в неё без памяти: в Риме он возвел в её честь храм, и все граждане города, простые и знатные, поклонялись золотой статуе Клеопатры и воздавали ей божественные почести. Храбрый воин Антоний, славный покоритель стран и городов, подчинился её сладкому плену и потерял всё – власть, достоинство, уважение римлян. Она уверяла:
Что было в ней особенного? Она умела быть необходимой и неожиданной, лукавой и коварной, но всегда – свободной:
Она умела никогда не чувствовать себя побеждённой. Рим не простил Антонию поражений, легкомыслия, предательства и любви к Клеопатре. Египет был покорён, Антоний мёртв. «Эти руки созданы для изящных браслетов, а не кандалов». Она приняла решение: лучше умереть, чем стать рабыней. Клеопатра устроила роскошный пир: звучала музыка, нежные танцовщицы извивались в причудливых танцах, вино лилось рекой, сладчайшие угощения возбуждали, сладкие ароматы дурманили. В разгар пира она тихо ушла в свои покои, её ждала корзина сочных фиг и в них – маленькая змейка… она скользнула по груди Клеопатры.
Искусство принадлежит народу, оно должно быть доступным. Мы слишком злоупотребляем этими формулами. Что значит «быть доступным»? Да, каждый человек может прийти в музей, но войдя туда – он подчиняется законам музея. Я за элитарное искусство, которое не многим понятно и совсем не многим доступно. Вошёл в храм – подчиняйся смиренно и благоговейно, изучай, всматривайся, вдумывайся, жди терпеливо, когда искусство ответит тебе, откроется, позволит прикоснуться к его тайнам.
Искусство – один из способов познания мира и себя, но это трудная работа, она требует времени, терпения и смирения. Душа обязана трудиться. Я уверен: культура должна быть элитарной, как отборное зерно – там, где его засеяли, сорняк никогда не вырастет. Мне нравится эта метафора.
Мы долго всё упрощали, теперь пришло время усложнять, ценить и уважать сложности мира, человека. Убеждён: когда люди не ценят сложностей – ракеты начинают падать. Мне нравится фраза Александра Калягина: «У нас все беды оттого, что слово “культура” не пишется с большой буквы. Нужно учиться писать, нужно ценить большие буквы».
Искусство воспитывает, заставляет думать, оно всегда раздражает, смущает, мучает. Я раньше не слишком поддерживал эту идею, но, когда случилась пандемия, мне стало ясно: искусство обладает терапевтическим эффектом – оно лечит, потому что красота отвлекает от боли и страха. Искусство отвечает на многие вопросы и помогает справиться с сомнениями. Понять красоту нельзя: вы или её ощущаете, или не ощущаете – всё зависит от воспитания чувств, от их тонкости, чуткости, от желания понять и почувствовать. Необходима непрерывная работа души, нужно потрудиться. Музей помогает, если ему довериться. Я доверился.
Можно ли пресытиться красотой и великолепием? Конечно можно. Рассказывают, что Святослав Рихтер, в какой бы стране ни был, обязательно первым делом посещал музей. Он выбирал одну-две работы, долго стоял перед ними и уходил. Его спрашивали: «Почему вы не хотите посмотреть всё собрание?» Он отвечал: «Мне достаточно, я насытился, я наполнен. И мне нужно не растратить эти чувства, а их сохранить. Обилие впечатлений бывает губительно». Он прав. Но, прежде чем научиться выбирать то, что нужно душе, есть смысл всё-таки походить по музею, всмотреться, не пожалеть своего времени, но и не переборщить – уметь вовремя уйти, чтобы захотеть вернуться.
Как я хожу по музеям? Меня не смущают толпы, я всегда точно знаю, что хочу увидеть, и смотрю, наслаждаюсь, ничто и никто мне не мешает. Но мне, как человеку «насмотренному», легче и проще. А с другой стороны, – сложнее, наверное. Я – музейщик, и когда бываю в других музеях, иногда испытываю ужас. Например, в Прадо с тревогой смотрел, как же хранится Босх – его никто особенно не охраняет, а если… Сразу задумался: надо обязательно проверить охрану у нас, может быть, придумать что-нибудь пожёстче. Или в Лувре – увидел, как они выставляют Фабра, и захотел привезти его в Эрмитаж. Есть чему поучиться у Лувра, музейщики там научились бесстрашно и изящно соединять классику и остросовременные произведения, но и во Франции это не всем нравится.
Знаете, я всегда останавливаюсь там, где можно чему-то научиться, о чём-то задуматься. Иногда я задаю себе вопрос: хочу ли я, чтобы какие-то шедевры из других музеев оказались в Эрмитаже? Проще говоря, завидую ли я другим музеям? Нет, не завидую: я не хочу, чтобы шедевры из знаменитых музеев оказались в Эрмитаже. Может быть, только парочку Вермееров, может быть…
Магия имён преследует нас, мы слишком доверчивы. Но хорошо ли это? В Эрмитаже много шедевров, но не всегда их авторство было подтверждено. Например: оказывается, не все работы Рембрандта принадлежат его кисти, многие – работы его учеников, но разве они после того, как уточнили их авторство, менее прекрасны? Не слишком ли мы обедняем себя, увлекаясь знаменитыми именами?! Мы говорим – непревзойдённая «Мона Лиза», её загадочная улыбка смущает людей много веков. Мне кажется, это не самая удачная работа великого Леонардо, но самая раскрученная. Политические, житейские, дипломатические причины помогли, но
Популярность часто лишает нас самостоятельности. Я вижу, как толпы людей окружают какую-нибудь известную картину, а рядом с ней – великолепная картина, на которую, к сожалению, обращают мало внимания, тем самым обедняют себя, лишают возможности испытать восторг, пропускают дивный «миг узнавания». Одна из таких картин – «Отрочество Богоматери» Франсиско де Сурбарана, написанная между 1658–1660 годами, – современнейший шедевр. Франсиско де Сурбаран – «живописец монахов, испанский Караваджо», знавший тайны темноты. Он писал всегда в тёмной комнате и говорил, что глаза начинают постепенно, вглядываясь в темноту, различать невидимое, таинственное, скрытое светом. Каждая его картина – смиренная, тихая молитва. Он вглядывался в самое простое, обыкновенное, привычное и видел в привычном мире и обыкновенных людях Божественный свет. Он был уверен: в каждом человеке есть Божественная искра, отблеск Божественного света, нужно только вглядеться. Не стоит много размышлять, есть смысл любить.
Франсиско был смиренным, скромным человеком, предпочитал работать в монастырях, дружил с Веласкесом – с ним позволял себе размышлять о великих тайнах мира и живописи. Однажды он увидел, как его дочка Мануэлла слушала историю жизни Девы Марии. Его поразили необыкновенная доверчивость, изумление ребёнка, и захотелось остановить этот чудный миг восторга и умиления.
Во времена Сурбарана особенным почтением пользовался культ Девы Марии – общество проявляло большой интерес к событиям, которые предшествовали евангельским рассказам, например о детстве Марии. «Протоевангелие от Иакова» (Иаков был сыном Иосифа от первого брака) пользовалось большой популярностью, в нём много живых деталей, важных и трогательных историй из жизни Марии. Один из любимых сюжетов – маленькая Богоматерь за рукоделием. История, рассказанная в одном из апокрифов, вдохновила художника, и он стал рассказывать её своей дочке и рисовать.
Иоаким и Анна. Благочестивые люди долго не имели детей и дали обет: если родится ребёнок, то они посвятят его Богу. Произошло чудо – у них родилась дочка, её назвали Мария, что означает «чистота и надежда». В три года её отвели в храм на служение Богу. Мария тихо росла, была послушной, любезной и доброжелательной. В храме она училась рукоделию и Священному Писанию. «Ни одного неспокойного слова не сорвалось с уст юной Марии, всегда её речь была приятна и чувствовалась в ней высочайшая истина». Она рано лишилась родителей, но смиренно и светло переносила своё горе и одиночество. Она так степенно жила и всецело отдавалась восхвалению Господа, что все изумлялись и восхищались: она не походила на маленького ребёнка, а казалась уже взрослой и исполненной лет – с таким постоянством и прилежанием она возносила моления. Лицо её блистало, словно снег, и с трудом можно было смотреть на него. Она прилежно занималась рукоделием. «Своими божественными руками она вышивала священные орнаменты храма и размышляла с душой, чистой и светлой, над многими уроками Писания».
Чудесный момент простой молитвы смог передать Сурбаран. Он – великолепный рассказчик, для которого каждая деталь прекрасна и наполнена смыслом, тайный знак, соединение тёмных и светлых тонов, символ скромности и чистоты. У многих историков возникал вопрос: почему у маленькой Марии платье не сине-голубое, как принято на канонических изображениях, а тёмно-пурпурное? Может быть, художнику показалось неправильным наполнять картину чрезмерным обилием символов, а может быть, наоборот, он намекал: пурпур – символ величия незаметного, скромного. Но главное – он добивался особенного соединения скромности и незаметного величия. Мария молится, она слышит голоса ангелов. Картина Сурбарана напоминает и о событиях, которые произойдут.