Михаил Пиотровский – Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской (страница 54)
В тихий январский вечер 1905 года Щукин предложил Матиссу написать картину для московского особняка: «У меня дома часто музицируют. Я даю больше десяти концертов классической музыки каждую зиму, и ваша картина должна отвечать музыкальному характеру моего дома». Матисс согласился – идея понравилась, гонорар оказался щедрым: «Я очень люблю танец. Танец – необыкновенная вещь. Мне легко жить с танцем». Матисс вспоминал, как танцевали рыбаки на берегу моря, смотрел на людные хороводы натуристов: они «забирали ночами энергию земли и крепко держались за руки, чтобы энергия не улетучилась, а сохранилась внутри их круга, наполнила их тела силой». Много вечеров Матисс проводил в кафе «Мулен де ла Галлет» – смотрел, как, взявшись за руки, кружатся красавицы в страстном вихре: «Вернувшись домой, я скомпоновал свой танец на холсте в четыре метра, напевая тот же мотив, что я слышал в кафе, и вся композиция и танцующие объединились в едином ритме. Когда я рисовал “Танец”, я испытывал любопытство, какое чувствуешь в незнакомой стране, потому что я ещё никогда не продвигался так далеко в выражении цвета. Я мог дать сильный контраст – чёрный и розовый, и голубые оттенки, чтобы создать музыку цвета, не имевшую соответствия с действительностью, но по чувству соответствующую танцу».
Самое главное в живописи – дать на ограниченном пространстве идею беспредельности. «Танец» – синее небо, зелёная трава, пять красных загадочных фигур кружатся в упоении… они опьянены землёй, свободой, страстью. «В танце человек превращается в высшее, волшебное существо. Он будто готовится к полёту, он чувствует себя Богом, вращается в экстазе и видит в мечтах, как действуют боги».
Матисс отправил эскизы Щукину. Сергей Иванович в восторге, но напуган:
«Сударь!
Я не могу повесить обнажённых у себя в доме, на лестнице. У нас в России не принято показывать, как и в Италии XVII века, фигуры Ню. Может быть, накинуть на танцующих платья?»
На следующий день Щукин отправил телеграмму-молнию:
«Я не спал всю ночь. Решение принял. Забудьте мои глупые страхи, я согласен на хоровод обнажённых».
Но Щукин всё-таки поставил условие:
«Ваше панно “Танец” полно такого благородства, что я решил пойти наперекор нашим буржуазным воззрениям и поместить на лестнице моего дома картину с обнажёнными, но тогда мне понадобится второе панно, сюжетом которого была бы Музыка».
Матисс играл на скрипке. Ему нравилось слушать печальный и нежный звук, он напоминал о случайностях, удивительных снах. Ему нравилось рассматривать старинные скрипки, осторожно прикасаться к ним, поглаживать: «Я считаю, что каждый мазок, каждая линия на полотне должна быть тщательно и с наслаждением продумана, как в музыке. Надо писать, как поёшь, без принуждения. Цвета обладают собственной красотой – её надо сохранять, как в музыке стараются сохранить тембр». Музыка и цвет не тождественны, но пути их параллельны. Семи нот достаточно, чтобы написать любую партитуру. Почему в изобразительном искусстве должно быть по-другому? Важно не количество цвета, а выбор. Живопись – постоянное исследование и в то же время увлекательное приключение. Матисс говорил: «В моей картине “Музыка” небо было написано прекрасным синим цветом, самым синим цветом, самым синим из всех синих. Деревья были написаны зелёным, а цветы – звучным вермильоном. С этими тремя красками я достиг яркого аккорда и чистоты цвета, а главное – цвет был согласован с формой. Моя цель – передать мои чувства, моё душевное состояние».
Пять странных существ – людей ли, духов ли, фантастических сущностей… Один из них играет на скрипке, другой – на флейте, трое слушают, мечтают. Матисс считал, что каждая деталь на полотне должна быть скрупулёзно обдумана. Так, в музыке ноты кажутся очень простыми, но если хочешь идти вперёд с этими простыми средствами, нужно всё время искать, пробовать. Его часто спрашивали, почему лица на его картинах условны – нет ни глаз, ни рта, лишь линии, знаки. Он отвечал, что лицо – всегда загадка. Руки, ноги – все линии участвуют в образе, в лице, как в оркестре – различные тембры у каждого инструмента. Если просто показать рот, глаз, нос – ничего особенного не увидите, и наоборот – вы будете видеть человека, искать сходство, если вас увлечёт линия движения, вы будете входить в лабиринт разнообразных элементов, оттенков, черт – и ваше воображение совершенно свободно. Разве не заманчиво?
У Матисса был друг, парикмахер, раз в неделю он стриг усы и бороду художника. Парикмахер был большим знатоком и любителем оперы, а Матисс обожал пение и всегда просил его спеть что-нибудь из «Фигаро». «Боже мой, – говорил Матисс, – как же счастлив тот, кто может так восхитительно петь, легко и от чистого сердца. Хорошо бы научиться так же жить и рисовать!»
Щукин поместил «Танец» на первом этаже своего московского особняка, а «Музыку» – на втором. Всё прекрасно, но Матиссу всё-таки непонятна стыдливость заказчика. Сергей Иванович смущённо попросил художника положить побольше красной краски на фигуру обнажённого мальчика-флейтиста – скрыть признаки пола, которые, по мнению Матисса, обозначены в высшей степени скромно: «Странные люди… русские».
Честно говоря, мне «Музыка» нравится больше, чем «Танец». Почему? Она о радости жизни, о светлых днях, безмятежных чувствах – живопись зовёт к внутренней гармонии. Можно обладать гением, но если художник не в ладах с жизнью, он, конечно, заставит людей спорить о нём, может быть, даже превозносить его, но никогда он никого не обрадует. Обрадовать, удивить, наполнить чувства гармонией, светом, радостью и счастливой благодарностью. Он напоминает нам о мире, в котором много солнца. И в этом своём стремлении Матисс – полная противоположность Пикассо, другу-сопернику. Для Пикассо главное, самое важное – рассказать о страданиях, муках, сомнениях. А у Матисса, наоборот, – желание напомнить: мир – яркий, прекрасный, не теряйте времени – наслаждайтесь, любуйтесь, восхищайтесь!
Однажды Матисс сказал: «Откровение пришло ко мне с Востока». Мы знаем, что художники, поэты, философы конца XIX – начала XX века находились под огромным влиянием Востока. Ориентализмом называется целый комплекс идей, образов, фантазий. Ориентализм означает «восточный». Неведомый, загадочный, обольстительный Восток тревожил воображение:
Художники рисовали чудесный Восток. Жан Огюст Доминик Энгр писал восточных одалисок… Не важно, что одалиски были просто служанками, уборщицами, горничными жён и наложниц, – в фантазиях европейских мужчин они превращались в богинь любви. Эжен Делакруа рисовал красавиц в роскошных богатых нарядах, украшенных сверкающими драгоценностями. Жан Люк Жером восхищался причудливой роскошью зданий, дворцов, фонтанов, садов. В Эрмитаже хранится его картина «Бассейн в гареме», написанная по заказу великого князя Александра Александровича, будущего императора Александра III, – нега, чувственность, грациозность уводят в мечты лёгкие, дерзкие.
Меня любят спрашивать, какая моя любимая картина в Эрмитаже. Обычно на этот вопрос я не отвечаю – это моё личное дело и никого не касается. Однако вкусы, как и настроения, меняются, и всё-таки иногда я позволяю себе говорить о любимых картинах. Одна из них – работа Матисса «Арабская кофейня», великая картина, одна из его лучших.
Картину заказал художнику Сергей Иванович Щукин. Он писал Матиссу:
«“Арабское кафе” пришло в хорошем состоянии, и я повесил его в своей комнате. Эта картина нравится мне теперь больше всех других, и я смотрю на неё каждый день не меньше часа».
В 1910 году Матисс приехал в Мюнхен и посетил большую выставку мусульманского искусства. Он в восторге, он – потрясён: Восток его околдовал. Матисс отправился в Марокко – дивный странный мир увлёк его. Остановился в Танжере: «Не могу налюбоваться городом, светом, солнцем». Краски будоражили, Матисс работал с упоением – пейзажи, люди, здания, горы. Самое прекрасное место на земле – городок Марракеш у подножия Атласных гор, окружённый дивными оливковыми и апельсиновыми рощами, хранящими древние легенды.
Мужественный, сильный титан по имени Атлант жил на побережье. Он обладал такой мощью, что мог удерживать на плечах столбы, которые поддерживали небо. Он был смел, очень горд и самолюбив. Однажды в приступе ярости он оскорбил любимца богов Персея – не позволил ему отдохнуть в своих владениях. Персей рассердился и указал на титана коварной Горгоне: гордеца превратили в каменные громады. С тех пор они называются громадами Атласа и сдерживают знойные ветры пустыни Сахара.
Уинстон Черчилль в минуты душевной тоски рисовал величественных исполинов и находил утешение:
«Мои вкусы просты, я легко удовлетворяюсь наилучшим и знаю, что любой кризис – это новые возможности». Когда-то в Вашингтоне мне показали симпатичную тарелочку, разрисованную сказочной красоты пейзажами и горами. Меня спросили: