Михаил Пиотровский – Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской (страница 49)

«Блудный сын» – символ великого милосердия. Один протестантский пастор говорил мне: «Дайте мне эту картину на полгода, и я снова обращу в христианство триста тысяч человек». Изображение должно выходить из картины, она должна жить самостоятельно – тогда это гениальное творение. Блудный сын выходит из картины, преодолевает раму. Сокуров задаёт нам необходимые вопросы. Что сделал сын? За что его прощает отец? Может быть, он совершил такие чудовищные вещи, что его нельзя простить? Всё ли можно простить? А не скажет ли сын отцу: «А раз так, отдай мне теперь вторую половину наследства».

Сокуров предлагает задуматься: кадры из хроники – два солдата, взятые игиловцами в плен, к ним подведены бикфордовы шнуры, их сейчас взорвут. Как в таком мире быть с милосердием? Как понять, что будет с нами?!

Сергей Прокофьев вспоминал, как подолгу стоял в Эрмитаже перед картиной Рембрандта: он сочинял для «Русских сезонов» балет «Блудный сын» и пытался услышать мелодию, услышать, как звучит Рембрандт, как фантастически рембрандтовские тени превращаются в свет.

Отец и сын… их фигуры всплывают из темноты. Слепой старик обнимает сына. Обратите внимание на руки отца: одна рука сильная, крупная – мужская рука, а другая напоминает женскую, нежную. «Безумной техникой» называли живопись Рембрандта – большие рельефные мазки, и кажется, что он писал не только кистью, но и руками. Некоторые историки находят даже отпечатки пальцев мастера. В картине множество тончайших нюансов – видно, как меняется образ в течение суток: утром он один, днём и вечером – другой. По мне – лучше всего смотреть живопись днём при естественном свете. Божественная светотень Рембрандта легка, воздушна, туманна, она окружает обаянием то, что убегает от нас, возбуждает наше любопытство, придаёт очарование, сообщает грацию великим помыслам, таит в себе неясное, неопределённое и бесконечное – грёзу и идеал.

Прокофьев искал главную тему – ясную, пронзительную, простую и чистую, но в какой-то момент понял: мелодия должна прийти сама, потому что такие сюжеты сами находят того, через кого они хотят появиться в мире, они присылаются свыше. Однажды ночью композитор проснулся и услышал музыку – ту самую, о которой мечтал, которую искал: «Я тут же записал несколько тактов».

Рембрандт. «Мученик тени» смог выразить и передать это болезненное и таинственное состояние – невидимое всегда рядом, если вслушаться…

Екатерина Великая купила «Блудного сына» в 1766 году, и с тех пор он лишь дважды, во время двух войн, покидал Эрмитаж. Больше картина никуда не уезжала, и любоваться шедевром можно только в Петербурге.

Композитор Бенджамин Бриттен специально приехал в Россию, чтобы увидеть это чудо. 30 декабря 1966 года в музее был выходной день, но по распоряжению директора Бориса Борисовича Пиотровского Эрмитаж открыли для Бриттена и его друзей – Святослава Рихтера, Мстислава Ростроповича, Дмитрия Шостаковича. В тишине, в пустом зале они благоговейно и смущённо склонили головы перед Рембрандтом.

Рембрандт умер в 63 года. Нотариус описал его имущество: пара фуфаек, несколько носовых платков, десяток беретов, старые холсты, кисти и Библия. «Притча о Блудном сыне», вероятно, последнее, что он читал в жизни.

Бриттен с благодарностью вспоминал вечер в Эрмитаже. Он назвал оперу «Блудный сын – притча для исполнения в церкви» и посвятил сочинение Дмитрию Шостаковичу, потому что это – история о возвращении и сожалении: ничего нельзя вернуть, ничего нельзя забыть.

Блудный сын – сам Рембрандт, художник, его метания, страхи, предательство. Он написал о человеке, который решился покаяться и попытаться раскаяться. Эта история о каждом из нас. Подходить к «Блудному сыну» лучше всего, поднимаясь по лестнице в зал, постепенно, медленно, почтительно приближаясь к святыне.

«Станем есть и веселиться… И начали веселиться»[49].

По диагонали от «Блудного сына» висит «Жертвоприношение Авраама». Разговор продолжается: отец и сын – вечная тема. Сможет ли сын простить отца, а отец – понять сына? Легко ли принять удар и возможно ли, нужно ли решиться на удар?! Авраам – важнейшая фигура в мировой истории, один из первых, с кем заговорил Бог после потопа. Его жертвоприношение – одна из главных драм человечества и величайшее событие для трёх главных религий: иудаизма, христианства и ислама. Апостол Павел называл Авраама отцом всех религий, а в Коране – он первый верующий в Единого Бога, истинный правоверный, всецело «послушный».

В Книге Бытия (22:2) рассказывается о том, что Бог призвал Авраама принести своего сына Исаака в жертву. Бог сказал: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе».

Гора Мориа – не обыкновенная гора: «Начал Соломон строить дом Господень в Иерусалиме на горе Мориа, которая была указана Давиду, отцу его, на месте, которое приготовил Давид»[50]. Гора Мориа – та самая, на которой будет построен Первый Иерусалимский храм, на ней же будет возведён и Второй храм, в котором двенадцатилетний Иисус будет наставлять иудейских старцев.

«Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего, наколол дров для всесожжения и, вставши, пошел на место, о котором сказал ему Бог»[51]. Они шли три дня. «И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему, и сказал: отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой. Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? Авраам сказал: Бог усмотрит себе агнца для всесожжения, сын мой. И шли они далее оба вместе»[52]. Наконец, самый страшный момент: «И пришли на место, о котором сказал ему Бог, и устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего, Исаака, положил его на жертвенник поверх дров»[53].

Рембрандт учился в Лейденском университете, и один из предметов, который он изучал, – теология, тайные смыслы и знания, которые познаются через мистическое созерцание Бога. Рембрандт прекрасно владел латынью, древнегреческим и древнееврейским языками. Он мог читать многие книги на этих языках и знать подробности, скрытые от других, не знающих. Вероятно, он долго размышлял о глубине библейских притч, о разных вариантах их толкования. Жертвоприношение осмысливалось и обдумывалось им во многих работах.

1635 год, ранняя работа… Через 20 лет, в 1655 году, он вернулся к этому сюжету: офорт «Жертвоприношение Авраама» – история о том, что Авраам пребывает в страшном смущении и растерянности, он закрывает глаза сыну и отводит от него руку с ножом – он не хочет исполнять волю; Ангел обнимает его, что-то говорит, может быть, о том, что Богу не нужны жертвы… Авраам не понял слов Бога.

Может быть, Рембрандт был знаком с трудами толкователей Торы. В иудаизме, в преданиях сохранился мидраш, который указывает на многозначность словосочетания «принести во всесожжение». По-древнееврейски это означает «вознести в вознесение», то есть вознести к новой жизни. Когда отец занёс нож, душа Исаака покинула тело, и миг, когда один из ангелов передал повеление Всевышнего – «Не протягивай своей руки к отроку» – душа Исаака вернулась, он пережил воскрешение из мёртвых. В каббалистической книге «Зоар» указано, что душа вернулась к нему в изменённом и исправленном виде: вместо души этого мира в него вселилась «душа Грядущего мира».

В иудаизме события того дня отображаются в образах нашего материального мира – духовный путь человека к Творцу. Тора рассказывает не о приключениях людей, а об исправлении свойств человека. Авраам – добро, мудрость и милосердие, но, чтобы двигаться вперёд, нужны новые силы и новые свойства характера. Эта жуткая сцена обучает нас новым путям, переходу на высшую ступень знания и жизни, но для новой жизни нужно принести в жертву всё старое, преодолеть прежние знания и привычки и подняться на гору Мориа. Эта притча – метафора очень трудного, опасного, мучительного пути наверх, одна из ступеней духовного подъёма. Это одно из многочисленных толкований.

Рембрандт писал «Жертвоприношение Авраама» в 1635 году, в тяжёлый момент: его сын, долгожданный первенец, умер… Отец в отчаянии и пишет Авраама в скорби, страхе, сомнении. На картине мы не видим лица Исаака: Авраам закрыл его рукой, пытаясь пощадить сына, избавить его от ужаса смерти, хочет защитить от себя. «И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я. Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня»[54]. Нож стремительно падает…

30-е годы XVII века, эпоха Барокко… Барокко – странное, причудливое время: ценилась сложность, фантастичность, неправильность, необычность и роскошная пышность, затейливость форм, цветов, узоров, мыслей. Мы видим на картине богатство, ослепительное богатство в духе Барокко: блещущий драгоценностями нож, струящееся шёлковое покрывало – накидка, на которой лежит Исаак. Если приглядеться, можно в складках покрывала прочесть имя Бога – Яхве («Он будет, Он жив»). Сквозь роскошь мира видимого, обольстительного, угадывается мир иной, невидимый… главный мир. Человек ощущал себя «между всем и ничем», он пытался понять законы мироздания и смысл своей жизни во Вселенной – в мире, где бушуют страсти и стихии. Что может человек? Что знает человек? Искусство по-своему стремится отразить и отобразить мир – мир страстей, страхов, решительных действий и множества трудных вопросов, на которые нет ответов.