Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 37)

Добравшись до Вологды, Одинец явился к великокняжескому наместнику Ивану Родионовичу Квашне и принялся расспрашивать о боярине Шолохове.

– Тут, любезнейший, захолустье, двубожников, которые и Христу молятся, и Перуну поклоняются, полным-полно. Что касается Никиты, то его вотчина верстах в ста отсюда, а может, и поболе. Добраться туда можно только по реке… – ответил тот, и в глазах у него сверкнула лукавая языческая искорка.

Впрочем, последнее, может, лишь померещилось. Хозяин пригласил гостя отобедать. Сперва подали уху черную с перцем и чесноком, за ней кулебяку с зайчатиной, следом похлебку с бараньими мозгами, потом куру рассольную (варенную в рассоле) и пирожки со всякой рыбой. Все это ели с перцем, уксусом, хреном, пряными кореньями и взварами (соусами), неторопливо работая то ложками, то ножами. Ласковые боярские холопы наполняли кубки крепким медом и забористым светлым пивом, подносили одни блюда и убирали другие. Объедки, притворив за собой дверь, съедали в сенях, из-за некоторых даже дрались вполсилы, а за столом неспешно текла беседа о ценах на пушнину, о сборе податей, о волке-людоеде, объявившемся в окрестностях. В конце трапезы Одинец вернулся к своему поручению и затребовал полсотни воинов с попом.

– Священника бери – не жалко, но зачем тебе столько ратников, не на войну ж идешь? В городе неспокойно, того и гляди, с новгородцами сцепимся, а с кем я останусь?

– Это не моя забота, – отвечал гость, отхлебывая из кубка.

Квашня только вздохнул и дал людей, а через неделю, когда вышло размирье, пожалел о том… Но Андрей Иванович был уже далече.

Берега реки, по которой шли ладьи, были дики и безлюдны. Здесь в угрюмых чащах христианские миссионеры безуспешно искореняли языческих божков, и непуганый зверь, выходя на водопой, без страха взирал на плывущих мимо людей. Когда добрались до места назначения, то Шолохова не застали. Кто-то предупредил его об опасности. Более того, даже поживиться ничего не нашли – глиняные горшки, старая утварь да забытый хозяевами черный пес на веревке, злобно скаливший желтые клыки, вот и все… «Скупердяй!» – с уважением подумал Одинец о волхве, ибо сам был таков же, и велел священнику окропить двор святой водой перед тем как устраиваться на ночлег.

Один из крестьян, недоброжелатель Шолохова, поведал о том, что тот укрылся на острове посреди болота, но сразу предостерег:

– Здешние трясины запросто засасывают коня вместе с всадником и снова затягиваются в предвкушении следующей жертвы. Волки загоняют туда лосей и оленей и, пока те уходят под воду, рвут им спины, но коли оплошают и замешкаются, то и сами гибнут. Одни рыси способны растить там своих детенышей.

Огромное неприветливое болото, начинавшееся неподалеку, простиралось на многие десятки верст. Все оно поросло клюквой и осокой, над которыми вились тучи насекомых, не давая покоя ни людям, ни скотине, а воздух там был насыщен испарениями. Одинец прислушался: «Тюх-тюх…» – где-то приглушенно ухали таинственные болотные существа, а в верхушках осин и берез галдели пичуги. Вдруг откуда-то донесся то ли стон дикого лесного человека, то ли плач какого-то существа, и от этого на голове сами собой зашевелились волосы. Здесь властвовали не князья с боярами, а языческие божества и таинственные существа: лешие, ведьмы и прочая нечисть…

– Чур меня! Чур меня! – непроизвольно прошептал Андрей Иванович и перекрестился.

Как добраться до острова с капищем он не знал, да, по совести говоря, не очень-то и хотел туда. «На кой мне этот язычник?! – в раздражении думал Одинец. – Да и князю зачем? Мог бы и поближе волхвов наловить. В той же Мещере[82] их пруд пруди…»

Тем не менее решил ждать, пока Шолохов сам не вылезет из болота, над которым по вечерам поднимался туман, окутывая окрестности сизой пеленой.

После возведения в сан надлежало поторопиться с возвращением, но Пимен медлил. Как отнесется к его поставлению великий князь, он не ведал, но надеялся, что здравый смысл возобладает. На всякий случай вознамерился послать в Москву Невера Бармина, с тем чтобы тот разведал ситуацию, но пока боярин собирался, стало известно, что в Диком поле неспокойно. Каждый русский понимал по собственному опыту или со слов других, что в такую пору в Причерноморские степи лучше не соваться: не помогут ни верительные грамоты, ни ханские пайцзы. Стоял август 1380 года, близился праздник Рождества Пресвятой Богородицы – день Куликовской битвы. К верховьям реки Воронеж на зов Мамая стекались все новые и новые дружины. Их движения не могли не заметить путники, проезжавшие через те места. В степном котле заваривалось нечто непонятное и зловещее… Так же, верно, собирались когда-то скифы, сарматы, готы, гунны, авары, печенеги и прочие племена перед своими походами, еще не вполне понимая, куда их несет ветер истории.

Пришлось отложить поездку Невера до лучших времен, а потом наступила осень, задул резкий холодный ветер Борей[83], на Великом море начались шторма, и навигация замерла. За зиму многое изменилось – в Сарае-Берке воцарился Тохтамыш, а Мамай нашел свою смерть в Кафе, но на берегах Босфора о том не ведали.

Наконец стаи перелетных птиц потянулись на север. Пришла пора возвращаться, но Кочевин-Олешеньский под разными предлогами оттягивал отъезд. Ссориться с ним Пимен не хотел, ибо им следовало держаться заодно, чтобы уверить князя в том, что все сделано для его блага.

Посольский люд недоумевал, и причину задержки с отъездом никто не понимал. От этого возникли самые фантастические и нелепые предположения. Как назло, иссякли деньги. Заняли опять под немыслимо высокие проценты – чай, не впервой.

В начале лета паломник из Чернигова, направлявшийся в Иерусалим через Константинополь, сообщил, что Киприан оставил Киев и отправился в Москву. Зачем? Согласно постановлению святейшего Синода и решению вселенского патриарха ему и в Киеве-то сидеть не полагалось… Пимен встревожился – там, далеко за морем, творилось что-то необъяснимое, потому он проявил характер и настоял на отъезде.

Зная, сколь ветрена и легкомысленна Ирина, Кочевин-Олешеньский звал ее с собой, не вполне представляя, что из этого получится. Любовь и долг боролись в нем меж собой. На Руси его ждали жена и дети, а для расторжения брака требовались такие веские причины, как блуд супруги, подтвержденный свидетелями, или ее бесплодие, но даже в этих случаях развод противоречил традициям и каноническим правилам. Церковь приравнивала повторное супружество к блуду. Расторжение брака было долгим и не дешевым. Такую прихоть могли позволить себе лишь очень влиятельные и состоятельные люди. Простолюдины поступали проще – так или иначе загоняли опостылевшую жену в могилу. Для ускорения этого иногда привлекали особых людей, которые жили тайным душегубством. После похорон вдовцы шли под венец с другой или жили с ней без «закону», то есть без венчания… Такое практиковалось повсеместно и считалось в порядке вещей.

Ирина относилась к своему «ручному варвару» совсем неплохо и была благодарна ему за многое, но не желала отправляться за тридевять земель. Неизбежность разлуки оказалась для Юрия Васильевича даже большей пыткой, чем само расставание. Так ожидание казни для человека с пылким воображением ужасней ее самой.

Боярин осунулся, потерял аппетит и лишился сна. Порой им овладевали приступы мрачного настроения, и он не желал никого видеть. При свиданиях с Ириной Юрий Васильевич перестал понимать, когда она шутит, а когда говорит серьезно. Он приписывал ей то не свойственные ей пороки, то добродетели, которыми она не обладала. Эти странные и противоречивые чувства еще более усугубляли его страдания.

Для возвращения посольства наняли большой добротный неф, мачту которого увенчивало «воронье гнездо» – наблюдательный пост в виде бочки. Корабль обладал большой грузоподъемностью и предназначался для перевозки скота или кавалерии. Некогда такие суда доставляли рыцарей-крестоносцев в Святую Землю. Они не отличались быстроходностью, но считались относительно безопасными при шторме по сравнению с юркими и шустрыми галерами.

Когда все было готово для отплытия, Пимен отправился в патриархию за благословением и последними наставлениями. Город был напоен летним зноем, но под каменными сводами патриаршей резиденции царила благодатная прохлада. Его святейшество Нил принял Пимена благодушно, даже ласково, велел подать фрукты с подслащенной водой и дал пастырские наказы, которые сводились к тому, что в первую очередь надлежит заботиться об интересах церкви – святейшей супруги Господа нашего, а также по возможности не ссориться с благоверным и христолюбивым Владимирским князем. Впрочем, в противоположность всему выше сказанному он напомнил, что тот, кто всем угождает, не может быть истинным служителем церкви…

– Если под влиянием Дьявола государь преступает законы Божьи, не должно выполнять нечестивые распоряжения. Церковь способна противостоять любому внешнему давлению и любым гонениям, – поучал патриарх, словно предрекая Пимену будущие неприятности.

От Дионисия Суздальского Нил уже кое-что знал о русских делах и поинтересовался новостями из Москвы. Воспользовавшись случаем, Пимен сообщил патриарху о странном известии относительно Киприана.