Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 39)

14 августа Толбуга с Макшеем возвратились домой. Среди прочего они поведали о том, что эмиры и мурзы, служившие прежде Мамаю, весьма злобствуют на великого князя за гибель своих родственников и друзей на Куликовом поле. Впрочем, хан не доверяет им, и они не обладают большим влиянием при дворе.

Конец ноября дождлив и слякотен – самая мерзкая пора, – но в том году он выдался на удивление сухим. Красно-бурая листва, облетевшая с деревьев, прела на земле, и от нее шел особый дух, который путники вдыхали с некоторой ностальгией после более чем двухлетнего отсутствия на Родине. Достигнув Оки у Коломны, Кочевин-Олешеньский послал Ваську Кустова на противоположный берег, чтобы уведомил о возвращении посольства.

Едва ладья с митрополитом Киевским и Великой Руси ткнулась в пологий глинистый берег и слуги спустили сходни, как по ним в белом клобуке и святительской мантии с иконой Богоматери[85], подаренной патриархом Нилом, сошел Пимен. Новый княжеский наместник Александр Андреевич, выходец из Литвы, вместе с епископом Герасимом встретили его подобающим образом, но несколько настороженно, ибо указаний насчет посольства не имели, знали только, что церковными делами ныне заправляет Киприан.

В приватной беседе Герасим ненавязчиво сообщил Пимену о находящемся в Москве другом митрополите. Но тот даже бровью не повел, лишь саркастически ухмыльнулся, полагаясь на грамоту святейшего собора, письмо патриарха и сопровождавших его греческих церковников. К тому же он понимал, что у его соперника за душой ничегошеньки нет, кроме княжеской благосклонности, которая слишком ненадежна и изменчива, чтобы доверяться ей…

– Тебе, епископ, видно, неизвестно, что кир Киприан, словно заяц, бежал от меня из Царьграда. То же повторится и здесь… – ответил Пимен, на что Герасим только руками развел: ну-ну – на все воля Божья.

Посольство намеревалось неделю отдохнуть в Коломне, а потом двинуться дальше, но не получилось – примчались княжеские люди во главе с боярином Иваном Григорьевичем Чуриловым, которого сопровождал ласковый с виду дьяк Нестор…

Сперва они заглянули к наместнику и предупредили, чтобы ни во что не вмешивался и не путался под ногами, ибо исполняют княжескую волю. Александр Андреевич только перекрестился:

– Свят, свят, свят! Боже, упаси! – и, сказавшись хворым, велел затворить ворота и никого не принимать.

От него Чурилов с Нестором направились к Пимену, остановившемуся на епископском дворе. Застали его в трапезной за пирогом с осетриной. Это ничуть не смутило московского боярина. Велел – и его люди сноровисто подхватили нового митрополита под руки, выволокли, почти вынесли его на высокое крыльцо. Там (о, ужас!) при всем честном народе, не разумеющем происходящее, совлекли с главы святителя белый клобук, а с тела содрали мантию, словно дерюгу с нищего перед поркой, оставив в одном подряснике. Пимен растерялся, и тут ему начали «бесчестье и срамоту чинить великую». Что-что, а это люди Чурилова умели. Русские только ахнули, а греки, посланцы патриарха Нила, изрядно оторопели. «Дикая страна, звериные нравы, страшные люди! Куда нас занесло?!» – в ужасе думалось им, хотя если покопаться в прошлом, то в Константинополе случались истории и похлеще.

Слава Богу, византийцы вовремя заявили, кто они такие, и благодаря тому избежали рукоприкладства, которое не миновало остальных. Посольских били по мордам, таскали за бороды, хлестали нагайками, и они быстро вспомнили, что здесь в ходу не римское, а русское право, после чего стали такими же, как прежде, – покорными и раболепными.

Указания Иван Григорьевич имел четкие и недвусмысленные: учинить строгое и скорое дознание, а потому не цацкался, понимая, что добром для посольских, брошенных в подвал, это не кончится.

Когда настала очередь Васьки Кустова, его привели к дьяку и спросили о Шолохове, толмач многое припомнил. В частности, что доносил Юрию Васильевичу об отравителе архимандрита Михаила, но тот не внял его словам, более того – наказал держать язык за зубами. Это заинтересовало.

– Так, может, Кочевин-Олешеньский сообщник супостата-убивца? – лукаво прищурился Нестор.

– Да кто ж их, бояр, разберет. Может, и так… – кивнул толмач.

Кое-что из объяснений посольских дьяк заносил на листы, но из-за природной лени, душевной расхлябанности, ослабшего зрения, а также из экономии бумаги и чернил коротко. Сообщение Кустова, однако, записал слово в слово и заторопился в Москву. Подследственные остались томиться в ожидании своей участи под присмотром Чурилова. Их более не допрашивали, оставив в покое до поры до времени.

У Юрия Васильевича от всего приключившегося началась нервная лихорадка. Ему то грезилась Ирина со своим словоохотливым дядюшкой, то чудилось, будто он с князем в березняке травит оленя, а то мнилось – покойница матушка, поджав губы, грозит ему перстом. Когда приходил в себя, силился понять, в чем промахнулся, чего не учел, но не мог постичь того.

В самом деле, он действовал инициативно и разумно, заботясь об интересах своего государя, однако задержка в Константинополе все перевернула с ног на голову. Вернись посольство до Куликовской битвы – и Пимена приняли бы с распростертыми объятиями. Он, конечно, благословил бы православное воинство и впоследствии почитался как один из вдохновителей победы над Мамаем, но не сложилось, а теперь ситуация изменилась…

В отличие от отчаявшегося Кочевина-Олешеньского Пимен продолжал верить в свою звезду. «Не отважится, не посмеет князь выступить против патриарха. Блажит, стращает… Опомнится и примет меня как миленький», – самонадеянно думал он.

В свою очередь, архимандрит Иоанн совершенно забыл, что сам претендовал на белый клобук, и открыто злорадствовал:

– Взалкали, честолюбцы, почестей?! Добились своего?! Ну так и получайте по заслугам!

Большинство посольских думало о будущем со страхом и какой-то обреченностью, всецело уповая на милость Божью, ибо больше было не на кого.

Из всех русских, вернувшихся на родину, ареста избежал один Федор Шолохов. В Коломне он сразу же отпустил своих слуг и, ни с кем не простясь, проследовал дальше. Опасался, что Еремей успел обо всем донести в Москву, и спешил укрыться в вологодской глуши у своего батюшки.

Меж тем Киприан вполне устраивал Дмитрия Ивановича. Летом тот помирил его с Рязанью на приемлемых условиях и казался не строптив. Менять шило на мыло не хотелось, а два святителя для одной Москвы многовато… Исходя из этого повелел: Пимена, самозванца, виновного в «злоумышлении и обмане», сослать в Чухлому, что в костромской земле, на вечное покаяние, митрополичьих бояр-блядей[86], лишив вотчин, подвергнуть заточению или отправить в ссылку по разным местам, а людей попроще подвергнуть телесному наказанию. Служителей церкви предали митрополичьему суду, который оказался не так жесток, как светский, но тоже не милосерден. Мягче всех наказали холопов, которые были и вовсе ни при чем, их без особых затей выпороли, словно детей. Что касается княжеского боярина Юрия Васильевича, самовольно поставившего митрополита Великой Руси и тем превысившего свои полномочия, то его велено было лишить живота…

– За что?! Опомнитесь! – пораженный такой «благодарностью» возопил Кочевин-Олешеньский, когда услышал княжью волю. – Я ведь для государя нашего Дмитрия Ивановича старался…

На это мастер заплечных дел лишь криво усмехнулся и прикрикнул на своих подручников:

– Чего мешкаете?! Хватайте его, живо!

Оторопевшего и обмякшего от ужаса Юрия Васильевича выволокли на двор, поставили на колени перед березовой плахой. Тупо и коротко тяпнул топор, производя усекновение головы.

Несмотря на протесты Пимена, грозившего проклясть князя-обидчика в сей век и в будущий, но не решившегося на это, его увезли в далекую Чухлому.

Посланцы патриарха поспешили вернуться в Константинополь. От них там узнали, как обошлись с рукоположенным архиереем. Нил вознегодовал и послал в Москву свое вразумление, настаивая на незаконности прав Киприана и каноничности поставления Пимена, просил помилосердствовать, выпустить и принять последнего, но тщетно…

Как и велел Кейстут, Ягайло выступил на Новгород Северский, но по пути таинственным образом растворился в утреннем тумане вместе со всей своей ратью.

Лесными охотничьими тропами он подошел к Вильно, и начальник гарнизона немец Ганул (иначе Ганулон) отворил перед ним ворота. Верные Кейстуту войска во главе с Витовтом бежали. Мятежники преследовали их. У Трок к Ягайло присоединились тевтонские рыцари. Совместными силами они штурмом овладели замком, находившимся на острове посреди озера. Витовт со своей матерью Берутой бежали на утлом челне и чудом спаслись.

Кейстут снял осаду с Новгорода Северского и поспешил к Гродно. При встрече с сыном он, не сдержавшись, стал укорять его за беспечность и глупую доверчивость по отношению к Ягайло.

– Волка по загривку не гладят, это любому известно! Никогда никому не верь, если хочешь умереть своей смертью. Иначе твое пребывание на свете превратятся в нескончаемую череду несчастий. Лучше думай о людях хуже, чем они есть, чем наоборот… – наставлял старый князь, пытаясь представить себе, как сын будет править Литвой, когда займет трон, и винил себя за то, что не научил его разбираться в людях, хотя это, может статься, самое главное для государя.