Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 41)

Больше в Вологодчине делать было нечего, да и надоели Одинцу тамошние бесконечные ночи и тоскливый волчий вой. Угрюмым, неприветливым казался ему этот дикий полуночный край… В Подмосковье, казалось, даже серые волки воют веселей, задорней, чем здесь, хотя волк везде волк. По замерзшей реке покатили на юг, укрывшись медвежьей шкурой до самого носа. Одинец лежал в санях, прихлебывал из склянки, висевшей на груди, с некоторым самодовольством вспоминал, как ловко справился с поручением, и гадал, чем князь пожалует за службу…

Неделю спустя после его отъезда Федор Шолохов добрался до отчего дома, но нашел на его месте лишь обугленные останки бревенчатых стен да одиноко смотрящие в бледно-серое небо печные трубы. Разузнал подробности случившегося и чуть не разрыдался. Горе стояло комом в горле, а голова кружилась, как то бывает, когда основательно выпьет на пустой желудок. Особо кручинился о том, что не перенял батюшкины секреты чародейства – думал, успеется, да просчитался, а другие волхвы чужаку ничего не откроют…

Малость успокоившись, сообразил, что, коли отца поймали, то и за ним, верно, прикатят, и отправился в Великий Новгород – оттуда выдачи нет, там земля вольная. Впрочем, чем больше свободы, тем меньше справедливости, но зачем Федору справедливость, не судиться же туда ехал…

Последние годы он жил среди христиан и присматривался к ним, но креститься не желал, не понимая учения, призывавшего возлюбить врагов своих, как друзей. Тем не менее отдалился и от старой веры.

На берегу Волхова, на шумном, многолюдном торжище нос к носу столкнулся с Саврасом, бывшим соседом, который перебрался в Новгород несколько лет назад, а нынче вступил в дружину некоего ватажника по прозвищу Песий Глаз, который по весне собирался идти «гулять» на Волгу и ныне набирал «охочих людей». Это называлось «походом за зипунами».

– У нас князей да бояр нет, зато с нами Бог, правда и святая София. За них и сложим буйны головы, коли не повезет. Иди к нам, не пожалеешь, – пригласил Шолохова Саврас.

Э, была не была, согласился – не лишиться бы только живота ни за что, ни про что…

Песий Глаз оказался несколько странноватым, постоянно лыбился, будто вспоминал что-то потешное и чему-то ухмылялся. Этим тиком Господь наградил его после последнего разудалого похода на Волгу – славно гульнули, да не все возвратились… Тогда всем досталась богатая добыча, потому многие считали предводителя ватаги почти героем, этаким Садко или Василием Буслаевым[88].

Кто только не прибился ныне к ватаге Песьего Глаза: бывшие мастеровые, забросившие свое ремесло по слабости к хмельному, «житные люди», которым осточертела сварливость жен, селяне, бежавшие от нужды и поборов вотчинников, ратники, оставшиеся не у дел, еретики-стригольники, на которых с недавних пор начались гонения, и даже два попа, лишенных приходов за непотребное поведение. Добрым оружием – кольчугами, мечами, луками, самострелами – ватажников втайне ото всех снабдили некоторые новгородские бояре и купцы, так называемые «лучшие люди». За это по возвращении ватаги из похода они получат часть добычи, которая окупит все траты и принесет еще немалую прибыль. Все дерзостно полагались на опытность Песьего Глаза, свою лихость и госпожу удачу.

По весне ватага отправилась на границу с Ярославской землей. Там в сельце Камыши в церквушке Николы Угодника, покровителя странствующих по водам, совлекли с себя нательные кресты и вручили их батюшке на сбережение. Когда вернутся, получат свое распятие обратно, а по хозяевам невостребованных крестов поп сочтет погибших и отслужит по ним панихиду…

В устье Мологи срубили пятнадцать сосновых ушкуев[89], снабдили их парусами и спустили на воду. Закачались, заплескались на речной воде боевые ладьи, а вскоре вспенили воду весла, ватажники вышли в Волгу и понеслись вниз по течению.

Миновав Кострому и Нижний, достигли черемисских владений. В том месте, где за большой мелью, называемой кормщиками сушью, в Волгу впадает пограничная река Сура, свернули в нее и выставили на высоком нагорном берегу дозорных.

Коротая время, чесали языками. Кто-то из бывалых ватажников поведал, что неподалеку от здешних мест есть гора Змиева, где прежде обитал шестиглавый дракон, но богатырь убил чудище и оно обратилось в камень, который доныне виден с воды. С этим спорить никто не стал – в чудеса верили. Один из житных людей рассказал о ведьмах – страстных охотницах до молока, которые по ночам истощают коров.

– Что ж, они к людям в хлев залезают? – недоверчиво спросил кто-то.

– Зачем же? Они доят скотину на расстоянии. Начертят круг на земле с заговором и в центре его воткнут ножик. Все молоко задуманной коровы само из нее потечет…

Потом, стуча себя кулаком в грудь, поп-расстрига стал уверять, что Адамов рай вовсе не сгинул, а существует, только далеко на востоке.

– А тебе откуда сие ведомо? – засомневался кто-то.

Недоверие обидело бывшего священника, и он пояснил:

– В моем приходе обитал некий мореход Моислав, открывший мне на исповеди, что однажды буря принесла его ладью к высокой горе, на которой был изображен Деисус необыкновенной величены. Солнце скрылось, но откуда-то лился неописуемый свет, а из-за горы слышалось ликование. Корабельщики послали одного из своих товарищей посмотреть, что там такое… Тот взобрался наверх, всплеснул руками и сгинул. То же случилось и с другим. Третьего привязали веревкой за ногу и, когда он поднялся, сразу же сдернули его вниз, но он оказался уже бездыханным. То место и есть земной рай…

Припоминали и другие страшные и загадочные истории. Скажем, как несколько лет назад в течение целой седмицы (недели) Волхов тек вспять или о моровой язве, называемой ганзейскими гостями «черной смертью», которая скосила столько люда, что и не счесть… Да что говорить, коли в городах Глухове и Белозерске вымерли все жители до единого. Федор дивился услышанному, запивал россказни бражкой и радовался жизни.

Три дня Волга оставалась пустынна, если не считать утлого челна со стариком, ловившим рыбу, на четвертый показались шесть булгарских плоскодонных судов, идущих к Нижнему. Торопливо облачились в кольчуги, забрались в ушкуи, и, когда караван поравнялся с устьем Суры, Песий Глаз свистнул, да так, что в ушах засвербело. Ударили весла, и две сотни глоток разом выдохнули:

– Господи, сподобь!

На что сподобить? Да на разбой! Вылетели на волжский простор и поняли, что купцам уже не ускользнуть от них. Попались, миленькие! При виде ушкуев, паника парализовала булгарских корабельщиков. Кинулись разбойники на них, словно кречеты на утиную стаю. Засвистели, запели стрелы, глухо застучали борта ладей, ударяясь друг о друга… Отсутствие сопротивления и близость добычи вскружили головы. О том, что творилось далее, и рассказывать-то тошно…

Молодых вязали на продажу, а остальных, несмотря на то что многие предлагали за себя выкуп, кидали в воду, не желая ждать. Плывите, милые, до самого Хвалынского моря[90]… Добыча оказалась знатной: ковры, восточные пряности, благовония, дорогие цветастые ткани.

Беспечная вольная жизнь нравилась Шолохову, о прошлом теперь вспомнил как-то отстраненно, вроде как оно и не с ним было.

Природные явления в том году не сулили добра: на востоке поднимались огненные столбы, о которых с ужасом писали летописцы, а в небесах явилась звезда в форме копья. Это предвещало несчастья: войну, голод, мор и прочие напасти. А однажды на дворе Симеона курица петухом запела, такое называлось «воронограй» или «куроклик» и было опять же не к добру. Матушка свернула той рябе голову и бросила ее через порог приговаривая: «На свою голову не пой петухом», но не помогло. Крепкий дотоле батюшка захворал. К нему приглашали знахарей, бубнивших над огнем заговоры, зелейщиков, поивших его лечебными отварами из трав и кореньев, ворожей, бросавших в воду раскаленные угли и что-то шептавших над ними. Не помогало. Чувствуя близость конца, отец наказал Симеону по весне отправиться в Сарай-Берке, ибо сговорился с бухарским купцом о поставке ему льна в обмен на восточные ковры. Сделка представлялась выгодной, и он не хотел, чтобы она сорвалась…

Видя, что самый близкий человек неумолимо угасает, Симеон ощущал себя над бездной вечности. Только сейчас он начал понимать, как мало ценил родителя, как мало уделял ему времени.

В голову невольно лезли черные поганые мысли, которые гнал, как мог, но они вновь и вновь приходили на ум. Когда больной совсем ослаб, перестал есть и просил только питье, позвали священника. Тот привычно оттарабанил покаянные молитвы и тем очистил умирающего от грехов. Под утро батюшка отошел в мир иной. Справив сороковины и отплакавшись. Симеон засобирался в дорогу.

Видя это, мать разволновалась, поскольку странствующие по водам подвергали риску не только имущество, но и свои души, а посему безрассудно искушали Бога, но узнав, что это воля покойного, велела, по обыкновению московских купцов, взять в храме просфору и отнести ее ворожее в Замоскворечье. Согласно преданию после заклинания просфора избавляла странствующего от бед, пока находилась при нем. Симеон в этом сомневался: коли просфора освящена, то при чем тут колдовство?! Однако все же отправился к ворожее, и матушка успокоилась. Да и много ли ей надо? После смерти мужа она сильно сдала и уже не жила, а доживала свой век. Симеон видел, как ей одиноко и тоскливо, но поделать ничего не мог.