Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 36)
Странная вышла встреча, даже слишком… Над городом вовсю бушевала буря, а на крыше что-то стучало и гремело, когда усаживались за стол. Перед трапезой перекрестились, как положено, Еремище прочел молитву, и слуга начал подносить кушанья. Куски мяса, рыбу и фрукты брали с общего блюда, а белый хлеб отрезали от одного каравая. Пища, как ни странно, оказалась пересоленной. На Руси еду каждый солил себе сам, но у греков другие порядки… Впрочем, Шолохов русский, но тогда об этом не подумалось.
Хозяин предложил фракийского вина, но Еремей не стал искушать судьбу:
– Монаху не пристало вкушать ничего крепче воды, – ответил он, хотя знал: здесь, в Царьграде, в каждой обители, как мужской, так и женской, давали вино, которое поддерживало силы иноков и инокинь, а в летнюю жару освежало. Это не возбранялось в разумных пределах, ведь Господь сам превращал воду в вино.
Как бы то ни было, но боярин не настаивал.
– Тогда пей молоко, Великий пост миновал, а Петровский еще не начался, – и велел слуге сбегать к молочнице, а сам наполнил чашу вином и осушил ее за здравие гостя.
Вскоре молоко стояло перед чернецом, но оно оказалось козьим и кисловатым. Еремище не усмотрел в том ничего удивительного – в ненастье оно всегда подкисает. Однако ему не нравились странные взгляды Шолохова, которые он ловил на себе.
Чернец не знал, что стенки кувшина, из которого он наливал молоко, смазаны зельем, а хозяин недоумевал, не видя признаков действия яда. Все объяснялось, впрочем, довольно просто – отрава со временем утратила часть своей сатанинской силы.
Разговор не клеился, и гость был уже не рад, что явился. Так или иначе, но надо было о чем-то говорить, потому беседовали о будущей поездке на Афон, хотя ни один из них не собирался туда. Вскоре эта тема исчерпала себя, тогда Шолохов, взял гусли и, перебирая жильные струны, затянул песнь. Сперва пел медленно, а потом все быстрее и быстрее, так что невольно создавалось мажорное настроение, несмотря на невеселый сюжет песенного повествования:
Так Еремище отобедал вчера, а ныне, лежа в трюме, окончательно уверился в том, что природа его недуга связана с адским искусством отравления. Достал складень с образами, поставил перед собой и принялся молиться. Потом призвал Симеона и взял с него слово, что тот не только не оставит котищу своими заботами, но и будет ухаживать за ним. Век был не сентиментальным, и животных не очеловечивали, потому такая просьба озадачила купеческого сына. «Что за бред?! Может, перед ним еще шапку ломать?» – покосившись на сидящее рядом животное, подумал Симеон, но не возразил, видя состояние приятеля.
Всю жизнь Еремище относился к смерти спокойно, с уважением, как к великому таинству, которое невозможно постичь. Служа князю, случалось, и жизнью рисковал из одного удальства, однако теперь, лежа на старом парусе, по-настоящему ощутил, как не хочется умирать, но придется, поскольку живет человек не сколько желает, а сколько дозволено. Тем не менее тошно русскому помирать среди морской хляби. Не по-христиански как-то… От этого даже слезы на глаза навернулись. Воистину при болезни тела страдает и душа. Ах, как страшно испускать дух, но никуда не деться, придется все равно!
Впрочем, одно дело представлять себе смерть, а другое встретиться с ней с глазу на глаз и осознать, что все кончено. Перед ним разверзлась страшная бездна вечности, в которой исчезают все краски мира, все звуки, все чувства, все воспоминания, все мысли и мечтания. Он еще слышал звуки, но они как будто уже не доходили до его сознания, теряясь где-то по пути. Скоро смерть или небытие (что в сущности одно и то же) поглотит душу…
Ночью мысли начали путаться, Еремище впал в забытье. Наступило затмение разума, недоставало воздуха, он хватался за горло, хрипел, как некогда архимандрит Михаил на «Апостоле Луке», и звал то Веню, то еще кого-то, а то молил прощения у покойницы жены и неведомого Стрема.
Шишка время от времени подносил к губам умирающего флягу с водой и тихо всхлипывал. Симеон сидел тут же с каменным лицом и остекленевшим взглядом, а кот, расположившись в ногах хозяина, совиными немигающими глазищами сфинкса задумчиво и загадочно смотрел на него. К утру слов стало не разобрать, умирающий лишь слабо постанывал, и тут на всех повеяло могильной плесенью, отчего Симеону, к своему стыду, захотелось, чтобы все скорей закончилось…
Когда иссякли силы, а может, и желание мучиться дальше, чернец издал слабый хрип и затих. Корабельный священник по-латыни скороговоркой прочел над схизматиком молитву, тело вместе с камнем завернули в кусок парусины и бросили в неспокойную соленую пучину. Бульк – и человек ушел под воду, точно и не жил на свете.
Веня с тоской смотрел на волны и думал о том, что теперь делать, кто будит кормить его и не броситься ли вслед за хозяином в мокрую мерзкую воду… Все равно жизнь поломана… Предаваясь унынию, он не заметил, как подошел Симеон и положил перед ним рыбу:
– На, помяни тварь раба божьего Еремея…
Веня понюхал, лизнул и воспрял духом.
Наконец Симеон с Шишкой и котом добрался до Москвы и забарабанил в ворота отчего дома. Матушка с батюшкой уж и не чаяли свидеться с сыночком на этом свете. Отец в сердцах даже разругался со своим приятелем дьяком Нестором, обвинив его в гибели сына.
Начались охи-ахи, мать расчувствовалась и всплакнула – дошли до Господа ее молитвы. Послали за родней, соседями, добрыми знакомцами. Мать приоделась в красную праздничную, расшитую по подолу и вороту рубаху и парчовый летник, на шею надела золотую цепь с панагией, а отец достал новый фиолетовый кафтан и перепоясался желтым кушаком. Собрались гости, и пошел пир горой. А как на Москве гуляют, известно…
Сперва из вежливости расспросили о Царьграде, хотя что им до него… Хлебнув из кубков, заговорили о страшной битве с Мамаем. Оказалось, дядя Симеона был там затоптан конями, двоюродный брат получил ранение в грудь, истек кровью и отдал Богу душу уже после победы, а сосед лишился глаза. Как положено, помянули убиенных доброй чаркой и запели протяжно, с надрывом…
Кот Веня такую суету не одобрял: «Двуногие скоты бесятся», – и со злости нагадил под пиршеским столом, но никто того не заметил – не до «благовоний»…
Вскоре в доме показалось тесно. Высыпали на двор и пустились в пляс с присвистами да прибаутками, так что пыль столбом… Жарили до бесчувствия… Эх, матка Русь загуляла! Ей только повод дай, дальше само пойдет…
Наутро, придя в себя, купеческий сын отправился на княжеский двор… За его отсутствие много воды утекло в Москве-реке, потому дьяк совсем позабыл о соглядатаях, тем паче что от них не было ни слуху, ни духу.
– Время-то пережили какое, не приведи Господи! Думал, сгинули, – оглядев Симеона и почесав голову молвил он. – Значит, жив, бродяга, и батька твой зря напраслину на меня возвел и поносил, как последнего злодея…
– Как же так?! Мы ведь посылали тебе грамотку с армянином, дядя Нестор… – принялся оправдываться Симеон, но дьяк только руками развел:
– Ничего не получал. Вот тебе истинный крест! А где твой товарищ, чернец?
– Преставился Еремище… – повесил голову купеческий сын, и дьяк перекрестился.
В тот же день Нестор доложил князю о возвращении соглядатая, и тот затребовал к себе Симеона, а потом и Шишку. Узнав обстоятельства смерти своего любимца, Дмитрий Иванович только зубами скрипнул и послал людей в Коломну за Мартинианом, но тот еще по весне сгинул. Ввиду того что другой убивец, Федор Шолохов, находился в Константинополе, вне досягаемости московского правосудия, князь решил хотя бы разорить языческое гнездо. Волхвы были врагами церкви и светской власти, их не считали за людей, и они не рассчитывали на пощаду.
Вспомнив нарочитое благочестие своего приближенного Андрея Ивановича Одинца, которым тот часто кичился, Дмитрий Иванович послал за ним – этот уж постоит за веру… Князь не помнил случая, чтобы он опростоволосился. К тому же он был дружком Кочевина-Олешеньского. Пусть же исправляет его недосмотр.
По дороге на государев двор Одинец гадал, куда его пошлют – в Тверь или в Рязань, ибо с обоими соседями назрела необходимость в переговорах. А может, в Орду? Он знал тамошний язык и был знаком со многими влиятельными людьми в Сарае-Берке.
– Собирайся в Вологду, за вотчинником Никитой Шолоховым. Он не только язычник, но и волхв, а его сынок – дерьмо смердящее, злодей, каких мало. Наместником там сидит Квашня, он даст тебе людей, сколько потребуется, доставь мне только Шолохова живым или мертвым.
Ехать в далекую северную землю не хотелось, а связываться с идолопоклонниками и подавно, ибо в глубине души Одинец побаивался их. Кто знает, что выкинут эти чародеи… С обычным человеком проще и как-то привычней, а о них ходят невесть какие слухи… Но куда денешься, с князем не поспоришь.
Обширные пространства к северо-востоку от Вологды тогда активно осваивались. Переселенцы расчищали землю под пашни и пастбища, основывали солеварни, добывали железную руду, промышляли пушного зверя. Несмотря на удаленность, Вологда имела важное значение. Отсюда речными путями удобно было продвигаться в Заволочье, Устюг, Пермский и Югорский края. Еще недавно она всецело принадлежала Господину Великому Новгороду, но теперь здесь сидели два наместника: московский и новгородский. Мир меж ними порой нарушался, тогда город переходил из рук в руки, однако эти усобицы не выходили за пределы здешней земли. В Москве и Новгороде делали вид, что ничего особенного не происходит.