Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 58)
– Ты, кстати, тоже не та, за кого себя выдаешь. Сама-то из Ордена сюда явилась.
– Из какого Ордена?
– Это уж тебе лучше знать, из Ливонского или из Тевтонского. Не отпирайся только, ни к чему… Ты мне люба, а с остальным как-нибудь разберемся.
– Согласна. Обними меня покрепче…
Наутро, ни свет ни заря, Анна, как обычно, растопила печь, поставила в нее горшок с пшенной кашей, залив ее козьим молоком, и поцелуем разбудила мужа.
– Поднимайся, лежебока…
Протер глаза и умылся студеной водой из бочки. Добавив в кашу добрую ложку меда, принялся уплетать за обе щеки, как ни в чем не бывало.
«А все-таки славно, что я женился на ней. Кому бы она ни служила, хоть Богу, хоть дьяволу, без нее мне было бы тоскливо», – подумалось Прокше.
Анна размышляла примерно о том же. «Другой муж мне ни к чему. Только этого терплю с радостью со всей его придурью».
И вопросы, кто, откуда и зачем сюда явился, они более не возвращались. Как есть, так пускай и остается, только бы не хуже…
30
Поздней весной, позвякивая шпорами, которые в восточной Руси почти не использовали тогда, предпочитая им татарскую плеть, Шишка подъехал к Москве по Изюмскому шляху. Наконец-то добрался! На Великом посаде спешился у своего двора и ударил носком сапога в калитку. Отворяйте, хозяин явился! Сердце у Шишки билось так, что еще немного – и выпрыгнет из груди.
– Кто такой? Какого рожна нужно? – раздался изнутри недовольный заспанный голос.
– Человек божий, обтянут кожей, покрыт рогожей, – стараясь изменить голос, насколько это возможно, ответил Шишка.
Медленно, со скрипом отворилось маленькое зарешеченное оконце. В него осторожно, опасаясь стрелы или удара стилета, выглянул привратник Елисей. Город охраняло немало стражников, но лихих людишек здесь тоже хватало. Их ловили и вешали, но число их не уменьшалось.
Прищурившись, Елисей, к своему удивлению, признал в наглеце хозяина. Сперва не поверил своим глазам и даже вскрикнул от неожиданности, а потом по-детски всплеснул руками:
– Сгинь, сгинь, нечистый!
– Ты что, совсем рехнулся, старик? Это же я, Шишка, твой господин! Отворяй живо…
– Да ты живой ли али призрак?
– Не сомневайся. Потрогай мою руку и убедись в том, что она теплая.
Привратник в самом деле не погнушался – коснулся пальцем его щеки.
– Женка-то моя еще не вышла замуж за другого?
– Не чаяли уж тебя узреть, а сколько слез хозяйка пролила – так и не счесть. Легко ли одной двор содержать?
– Ну и слава Богу! – кивнул Шишка.
Хлопнув старика по плечу так, что у того, словно бубенчики под дугой на санях, загремели кости, направился к дому.
Ступив в сумрак сеней, ударился о притолоку. Отвык от низких московских дверей. В Царьграде люди пониже ростом, но двери там все же повыше.
Жену застал в старом домашнем выцветшем сарафане у слюдяного оконца за латанием мальчишеской рубашонки. Детскую одежду Алена чинила сама, хотя не была особой искусницей в портновском ремесле.
При виде мужа вскочила, не веря собственным глазам, и впала в ступор, не в силах произнести ни слова, а придя в себя, кинулась к нему на грудь… Дождалась наконец-то! Не зря дни и ночи клала поклоны перед образом Пресвятой Богородицы, прося возвращения разлюбезного своего, а сколько слез выплакала ночами – так и не счесть… Вернулся, желанный! Радость-то какая! Недолго думая, Шишка закрыл дверь на щеколду, дрожащими руками совлек с жены сарафан и, задрав рубаху, опустил разлюбезную на скамью. Мужчины все же скоты в некотором роде…
Всякий человек, давно отсутствовавший дома, в первый день по возвращении чувствует себя несколько неуверенно. Его даже покачивает из стороны в сторону. Не являлся исключением и Шишка.
Меж тем дворовые забегали, засуетились, наполнили дом говором и суетой, узнав о приезде хозяина. Замесили тесто для пирогов. На вечер княжеский рында позвал Вепревых, Симеона с женой Катериной и соседей.
Хозяин дома возглавлял стол в алом сюрко[177], расшитом цветами, с глубокими проймами. По правую руку от него сидела порозовевшая и постоянно улыбающаяся счастливая Алена в васильковой византийской столе. Такое одеяние в Москве не сшить и не достать, а увидеть можно разве что на образах, писанных греческими чудными иконописцами. Глаза Алены сияли лучистым светом, в них искрились неизъяснимые радость и нега.
Осушили по чарке, потом по другой, и языки развязались. Начались расспросы о турках, о Царьграде, о венграх… Шишка принялся вещать, все более расходясь, порой перебивая сам себя. Поведал о западных обычаях, о рыцарских турнирах, насколько их постиг, об ужасной битве с неверными и его бегстве из-под Никополя. В карман за словом не лез и ничего не утаивал…
Впрочем, в XIV веке карманы еще не придумали, а вместо них носили сумы, мошны, кошели или колиты, которые привязывали кожаным ремешком к кушаку, поясу али вешали на цепочках на грудь. Все внимали рассказам Шишки, разинув рты. Потом тесть Игнат Вепрев стал расспрашивать о ценах в Константинополе и о товарах. Как все расходились, мало кто помнил, что и понятно…
Чуть хмельной, ополоснувшись студеной водицей, рында явился в великокняжеский терем. Его сразу же принял Василий Дмитриевич. Не чинясь, обнял Шишку и принялся расспрашивать о пребывании у короля Сигизмунда и несчастной битве при Никополе, смутные известия о которой докатились до Москвы, но были противоречивы.
– Намаялся, так отдохни с дороги, а после жду тебя у себя, – отпустил рынду Василий Дмитриевич.
Обеспокоенный тем, что не видит кота Веню, хотя тот прежде имел обыкновение тереться у порога княжеских покоев, Шишка стал звать его, но тщетно. Тогда он нашел на конюшне горбуна Бориску и, взяв его за грудки, спросил:
– Где Венька? Я ведь его на тебя оставлял.
– Он, чай, не твоя животина, а государева, – резонно ответил конюх, дурацки усмехаясь.
– Что с того? – почувствовав неладное, вскричал Шишка, встряхнув того так, что у него все в голове смешалось.
– Эко тебя разобрало! Отпусти меня, изверг! Великая княгиня велела избавиться от него, после того как он цапнул ее за ногу. Отнес кота к реке, посадил его в лодку, вывез на середину Москвы-реки и спихнул в воду. Коты, говорят, плавают, но этот не пожелал. Уж больно ленив стал, лишь мяукнул, буль-буль – и все…
– Где это случилось?
– Почитай напротив Чушковых ворот[178].
Не ведая зачем, Шишка поплелся к Софье Витовтовне и в сенях столкнулся с Анной. Раскланялась, хитро, по-заговорщицки улыбнулась, но ничего не сказала.
Великая княгиня приняла рынду, вскоре после того как о нем доложили, и перед тем переоделась в новый розовый сарафан. Смерив его взглядом, заметила:
– Красив, прямо заморский витязь какой-то, один из тех, кто посещал и Мариенбург в поисках подвигов и славы…
– Его королевское величество Сигизмунд Венгерский в самом деле посвятил меня в рыцари, – заметил рында.
– Поздравляю. Рассказывай, что нового на белом свете, как одеваются ныне тамошние жены, какой длины рукава у платьев и какие имеют шлейфы? Мне все интересно, ну же, – и топнула ножкой.
– Зачем избавилась от моего кота? – не ответив ни на один из вопросов и опустив тяжелый взгляд, спросил Шишка.
– Какого кота? Ах, Веньки… Сколько можно терпеть такого безобразника? Когда в горнице гадил, терпела. Сенные девки убирали, но, когда в ногу мне вцепился, месяц царапина ныла и гноилась, а коли бы княжну Анну или княжича Юрия погрыз? Детьми рисковать негоже… Это святое.
Увидев, как рында сгорбился и сник, а глаза его наполнились слезами, она добавила:
– Котов на Москве хватает, найдешь себе другого, хоть черного, хоть рыжего, хоть серого. Людей здесь не жалеют, а ты о бессловесной твари печалишься. Странный тут народец проживает. Чудно, право, и даже глупо…
Ничего не ответил, только поклонился. Софья Витовтовна посчитала это за обиду и надула щечки – фу-ты ну-ты. Все-таки у здешних людишек в головах что-то неладное творится.
«Он думает, что выше всех предрассудков, а на самом деле ниже всякой глупости», – грустно подумала великая княгиня, опустив голову.
Меж тем ноги несли рынду к Чушковым воротам. Некая мгла обволакивала его душу. Ворота оказались открыты. Выйдя на берег, присел на вынесенное водой бревно, и слезы сами полились по щекам, орошая почву. Смешно, право, а может, даже печально…
Жизнь жестока и беспощадна, и тут уж не до сантиментов. Так было всегда и так, верно, и останется… Странные все-таки существа люди. Когда умирают близкие и родные, слезинки, бывает, не проронят и для того плакальщиц нанимают, а по твари усатой и наглой слезы льют, что негоже, стыдно и даже глупо… Говорят, единороги именно от жалости вымерли. Может, человек, возомнивший себя равным Богу, осознав свою убогость, гаснет в своем скудоумии и гнусности.
Неожиданно вспомнилась встретившаяся на великокняжеском дворе Анна. «Что же она все-таки замыслила и как туда пробралась?» В памяти всплыло, как некогда просила его ни много, ни мало, а опорочить великую княгиню, да так, чтобы государь отослал ее прочь. Может, для этого она и явилась сюда, подумалось Шишке, но для чего и кому это нужно? Однако Софья Витовтовна пригрела у себя на груди эту гадину, которая только выбирает момент, чтобы ужалить. Да и как она в терем пробралась, непонятно…
От этих мыслей Шишку всего так и передернуло. Ему не хотелось, чтобы Софье Витовтовне причинили зло, и в то же время он стал думать о ней как-то отстраненно, без прежнего благоговения и нежности. Смерть кота сокрушила в душе человека прежнее чувство и в чем-то помутило рассудок, потому он не знал, что предпринять дальше.