Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 45)

Осенью, в благословенную пору сбора урожая, венецианская галера «Святое семейство» ворвалась в гавань Феодосия, табаня веслами, чтобы погасить скорость и не ободрать борт о каменный причал. Матросы спустили сходни, и на берег легкой мальчишеской походкой сбежал худощавый молодой человек лет двадцати пяти с серебряной серьгой в левом ухе. Его звали Пиппо Спано, хотя в официальных документах важно именовали синьором Филиппо Буондельмонте дель Сколари.

Его прислал король Сигизмунд Венгерский с конфиденциальным поручением. Тот привез скорбную весть о кончине королевы Марии Венгерской, старшей сестры Ядвиги Польской. Та упала с лошади на конной прогулке на последних сроках беременности. В Венгрии начались мятежи, знать не желала видеть на престоле овдовевшего Сигизмунда. Чтобы урегулировать сложившуюся ситуацию, пришлось пойти на уступки владетельным баронам.

Принес посланец и добрую весть. Монархи Европы отнеслись к просьбе венгров о помощи против нечестивых агарян[126] благосклонно. Замыслы самого Сигизмунда не простирались далее приграничной военной кампании. Войне намеревались придать общехристианский характер. Неожиданно венгерский король Сигизмунд оказался руководителем ополчения всей Европы.

Однако он желал лишь обеспечить безопасность своих восточных границ, которые постоянно нарушала турецкая вольница, не подчинявшаяся никому, кроме Аллаха, и действовавшая на свой страх и риск. Полуразбойники, полуборцы за веру не надеялись на снисхождение, но и от них того никто не ожидал. Ночью на стены замков забрасывали веревки с железными крюками, и турецкие воины взбирались на укрепления. Начиналась резня. Полусонные христиане не могли дать достойный отпор и женщины с детьми доставались победителям. Тут же сортировали пленников: одних ожидала смерть, других определяли на прочие нужды.

Король Венгрии направил Пиппо Спано в Константинополь, дабы тот уговорил василевса прислать отряд православных воинов для участия в общеевропейском походе, намереваясь продемонстрировать этим единство христианского мира. Однако людей у Мануила еле-еле хватало для обороны столицы. Опасаясь разозлить горячего Баязида, он отказал посланцу Сигизмунда.

В августе король Франции Карл VI в пору своего просветления торжественно поручил графу Жану Неверскому возглавить поход своих подданных на турок, хотя тот не имел рыцарского звания и никогда не руководил войсками. Впрочем, ему обещали возвести его в сие достоинство после первой же победы над неверными, в которой никто не сомневался.

Механизм крестового похода раскручивался медленно, но неумолимо и стало невозможно остановить его поступательное движение. Желания европейских правителей, простых рыцарей, банкиров и наемников совпали, что случалось нечасто.

Пояса верности, которые также называли поясами из Бергамо, ибо их изобрели именно там раскупали, как никогда прежде. Покидая родной кров, мужчины желали быть уверены в верности своих жен и подруг на все время их отсутствия. Существовало даже выражение «запереть жену на бергамский лад». Обычно на распродажу такого количества поясов верности уходило несколько лет, а тут заказ сыпался за заказом. Пользуясь повышенным спросом, мастера клепали изделия день и ночь, что воспрещалось строгими цеховыми уставами, но тут уж на это закрывали глаза. При этом падало качество, и у женщин могло произойти заражение крови. Случалось и так, что муж погибал, а на теле жены оставалась эта железная штуковина.

Получив отказ Мануила, Пиппо Спано в отчаянии предложил московскому послу Федору Андреевичу Кошке послать с ним к Сигизмунду кого-нибудь из русских дворян как символ христианского единства. Русское посольство к тому времени уже завершило свою деятельность, и боярин сам был не прочь принять участие в походе, но ему, как дипломату, сие не пристало, а потому он предложил Шишке это, суля вознаграждение от себя и короля Сигизмунда.

Дьяку более всего хотелось обнять свою разлюбезную Алену и погладить любимого кота Веню, но по легкомыслию он согласился, не вполне осознавая, что может сложить буйну голову.

Вместе с веселым и бесшабашным Пиппо Спано Шишка отбыл на Родос, откуда на галере госпитальеров они отправились в Хорватию, находящуюся под протекторатом венгерской короны, а именно – в Дубровник. Этот портовый город кроме посреднической торговли с Востоком славился своими проститутками. Их охраняли, а когда жрица любви выходила из возраста, ее выдавали замуж; а в случае отказа от брака, его присуждали к немалому штрафу.

Посланец Сигизмунда оказался довольно разговорчив и попутно рассказал, что родился в городке Тиццано, близ Флоренции, то есть принадлежал к племени тосканцев, которых тогда называли людьми с двойным дном, ибо те были слишком лицемерны и коварны.

В юности Пиппо поступил на службу в торговую компанию, которая для обучения отправила его в свой филиал в Буде. Заметив смышленого малого, его взял к себе на службу архиепископ эстергомский Янош Конижан, а потом на него обратил внимание сам король.

Пиппо пересыпал свое повествование забавными историями, например такой: один маркиз мечтал приобрести некую редкую птицу и сказал о том своему шуту. Тот, недолго думая, заказал большую клетку, залез в нее и велел носильщикам нести себя к палаццо маркиза. Прибыв туда, шут заявил: «Разве я не редкая птица?» – «Редкая, редкая!» – засмеялся его господин и наградил за шутку.

Кроме всего прочего Пиппо поведал Шишке об алхимии, которой тогда в Европе увлекались поголовно со страстью и азартом игроков, несмотря на то что это занятие было не из дешевых.

С начала XIV века попытки превратить неблагородные металлы в золото стали чем-то подобным золотой лихорадке. Не имелось, кажется, ни одного врача и аптекаря, которые не попытались бы открыть секрет получения благородного металла. Возникали даже целые улицы алхимиков. Лаборатории создавались при королевских дворах, монастырях и городских магистратах. Купцы, знатные сеньоры и князья церкви тратили целые состояния на эти изыскания.

Одним из таковых являлся таинственный «доктор» Раймонд Луллий, который по заказу английского короля Эдуарда I[127] в начале века якобы изготовил двадцать пять тонн золота[128]. Эти ничем не подтвержденные слухи заставили многих поверить в то, что найден рецепт превращения простых металлов в драгоценные. Полученные средства англичане, по предположению многих, пустили на Столетнюю войну с Францией, одерживая победу за победой, подкупая гарнизоны крепостей противника. Да и правда, откуда в туманном Альбионе без Раймонда Луллия могло взяться столько золота?

На Родос Пиппо Спано с Шишкой прибыли почти одновременно с Филибером де Нейаком (Нейзаком), приором[129] ордена госпитальеров святого Иоанна в Аквитании[130]. Великий магистр все более и более угасал в преддверии военных действий и не мог в исполнять свои обязанности. Де Нейак взял на себя заботу о координации действия орденского флота с кораблями итальянских республик Венеции и Генуи, которые конкурировали в торговле, а порой и политике, не раз воюя друг с другом. Договориться с ними оказалось непросто, но возможно.

Согласно уставу госпитальеров, члены ордена посвящали часть своего времени уходу за больными, направлявшимися в Иерусалим или возвращавшимися оттуда. Искусство врачевания они переняли у сирийских врачей, когда еще пребывали в Святой земле. Приор Аквитании отличался особым мастерством в исцелении больных и немощных, хотя несколько десятков, если не сотен, его пациентов отправились в лучший из миров. Как и всякая наука, медицина требовала жертв…

Первые, самые нетерпеливые рыцари с Запада прибыли в Буду еще до Пиппо с Шишкой и коротали время в пирах. Как только Пиппо доложил королю о результатах своей миссии, тот пригласил русского дворянина к себе в свиту, назначив ему приличное содержание, как оказалось впоследствии, не регулярно выплачиваемое.

Венгерский король имел приятную мужественную внешность, получил отменное образование и бегло говорил на шести языках. Во всем его облике сквозило что-то прямодушное, привлекавшее людей, но обманчивое. Как бы то ни было, король был нерешителен по натуре и часто менял свои взгляды: сегодня он желал одного, а завтра – противоположного. Это вредило его авторитету, но он о нем не думал, ибо ничего не мог с собой поделать…

16

В Кракове не на шутку обеспокоились присоединением великого Нижегородского княжества к владениям Василия Дмитриевича, что свидетельствовало об агрессивной внешней политике Москвы. Особенно настораживало то, что за ее спиной маячила зловещая тень Орды. Несколько лет назад Ягайло признал себя вассалом[131] Тохтамыша, пусть даже и номинально, но что из того… К тому же король не ведал, о чем великий владимирский князь договорился с ханом, что само по себе тревожило.

Так или иначе, но Прокшу вторично отправили в Москву. Король и его окружение нуждались в достоверных сведениях о намерениях восточного соседа, которые становились все менее предсказуемы, а потому опасны.

Коморник, конечно, дважды оплошал. В первый раз – когда сообщил в Краков, что москвичи готовят поход на Киев, отчего ляхи чуть не потеряли Вильно, перебросив в мать городов русских часть своих сил, а потом – когда донес, что готовится тройственный союз Витовта, Василия Московского и Ордена. Это заставило Ягайло примириться с двоюродным братцем и уступить ему Литву. Сие лучше продолжения бессмысленной войны, которой никто не видел конца. Так или иначе, но король доверял своему коморнику, полагая, что старый конь борозды не испортит, а ошибиться может всякий.