Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 47)
Своего архиерея Вятская земля не имела, а посему обращаться игуменьи было не к кому, разве что к митрополиту или вселенскому патриарху, Но те были слишком далеко, потому она вопрошала: «Как такое могло случиться с Христовыми невестами и что с ними делать?»
– В Священном писании сказано: «Блаженны нищие духом, ибо Царство Небесное их»[134], – заметил Симеон.
– Нищие духом – совсем не те, что ты полагаешь. Это не скитающиеся, а сломленные, сокрушенные сердцем. Так меня, по крайней мере, учил владыка Даниил[135], – возразил, задумавшись, Кирдяпа.
Столкнувшись с неведомым, отцы Хлынова не знали, что предпринять, и посчитали за лучшее обождать – может, все как-нибудь само собой обойдется.
Способны ли сестры сами вернуться из-под власти дьявола в лоно святой церкви, никто не ведал. Богословов среди хлыновцев не водилось, да и во всей Руси было негусто. В Господа верили, не осознавая сути и всей глубины христианского учения, Евангелие трактовали довольно своеобразно. Даже среди клириков ходило странное поверье, что тот, кто прочтет Ветхий Завет от корки до корки, сходит с ума, а потому приобщались к Библии с опаской.
Ереси в христианстве хватало, но такого, как малообъяснимый культ ведьм, прежде не случалось. В католичестве создали священные трибуналы, и на площадях городов запылали костры. На православном Востоке такого не произошло[136]. Греческая церковь ограничилась тем, что ведьм изгоняли из селений, в крайнем случае помещали в застенки. На Руси с ними поступали суровей, но там и климат жестче. Нескольких ведьм сожгли в срубах, но в летописях об этом упоминали скупо, как бы стыдясь содеянного.
Черницы из никулицинской обители большей частью происходили из зажиточных семейств и не утруждали себя черным трудом, нанимая для того крестьянок из окрестных селений. Иные из женщин, овдовев, оставляли мирскую юдоль, но природа требовала своего, другие, находясь в довольно юном возрасте и кровь еще клокотала у них в жилах, превращали обитель в некое подобие острога, за которым никто не приглядывал. Ничем не скованное воображение сбивало сестер в стаю, в которая от скуки и тоски перевоплощались из богобоязненных Христовых невест в озлобленных, похотливых фурий, создавших свой, перевернутый мир, в котором Дьявол превращался в Спасителя, а зло – в добро и грешницы – в праведниц.
Одинокие бабы недолюбливали мужиков, как мыши – кошек, и не скрывали того, но нуждались в одном из них. Перед ним сестры трепетали, млели, склоняя головы. Нечистый постоянно склонял инокинь на кощунственные совокупления, и те по своей слабости духа или скудоумию уступали. «Пастырь» сестер считал себя добрым христианином, а «черную обедню» – невинной шалостью, о которой слышал на торгу от заезжего скомороха.
В обители, как нетрудно догадаться, случалось, появлялись младенцы, которых отдавали селянам с соответствующим «приданым». Те принимали их, словно цыплят. Вырастив детей, они получали работников, а коли те умирали, то никто не винил их за то.
Не ведая о жалобе игуменьи, сестры вели себя, как ни в чем не бывало. Обитель все более и более погружалась во мрак безумия и настоятельница вторично потребовала от старейшин принять какие-то меры. В Хлынове переполошились и для расследования этого отрядили протопопа храма Воздвижения честного креста Никифора.
Будучи выходцем из поморов, он знал грамоту, ибо в длинные зимние вечера это было единственным развлечением, которое можно было себе позволить. По своей натуре он принадлежал к числу мечтателей и постоянно находился в некой задумчивости. Ему грезился то рай с прекрасными цветами, то ад с раскаленными сковородами. Именно из таких добряков получаются самые отменные злодеи и святые мученики.
Однажды на тюленьем промысле в полуночном море Никифор со своей артелью попал в скверную передрягу. До полудня стояло лето, даже кафтаны поскидывали, а после ветер сменился. Небо заволокло тучами, повалил снег и нагнал откуда ни возьмись льдины. Ничего не оставалось, как только пристать к ближайшему островку. Там нашли срубленную кем-то избенку, а в ней два скелета. Дни становились все короче, тот, кто поздно вставал и белого света не видел. Воздух сделался хрустальным от мороза, от него дух захватывало, но самое худшее случилось позже – часть скудного провианта, оставшегося на коче[137], сожрали белые медведи. Замаячил призрак голодной смерти. Никифор решился на людоедство.
Весной, когда лед сошел, Никифор вернулся домой и отдал семьям погибших причитающуюся им долю моржовой кости. На свою беду, он покаялся в убийстве приходскому попу, ибо не мог держать свой грех в себе. Тот, однако, не сохранил тайну исповеди. Пришлось Никифору бежать на Вятку, ибо простить такое ему не могли. Там он со временем принял священнический сан.
Известие о приезде протопопа в Никулицин повергло сестер в растерянность, словно кур, услышавших, как лиса подрывает нижний венец на птичьем дворе. Арест «учителя» грозил заблудшим сестрам прерыванием связи с темными силами. Тогда они прибегли к искупительной жертве и для этого избрали немого пастушка Ванюшку, выгуливавшего монастырское стадо. «Смерть невиновного обрадует Дьявола и подтвердит нашу преданность», – полагали сестры.
Пастушка в цепях доставили в Хлынов и заточили в острог.
Кирдяпа не поверил расследованию протопопа и попросил отцов города отсрочить приговор. Те уступили, и Кирдяпа вместе с Симеоном отправился в Никулицин.
18
Известие о победе Тимура Гурагана (русские летописи называли его Темир-Аксаком) докатилось до Руси. Юрий Святославович Смоленский со своей дружиной тут же отправился к отцу своей жены Олегу Ивановичу Рязанскому, дабы поддержать его, ибо путь на Русь пролегал через княжество тестя. Этим он подтверждал то, что готов стоять за него «честно и грозно». Старший его брат Глеб Святославович остался в Смоленске.
Витовт тоже объявил, что намерен помочь своему зятю Василию Дмитриевичу Московскому против антихриста. Разорив Рязанское и Владимирское княжества, Железный Хромец неминуемо повернет назад, и разграбленные земли достанутся тому, у кого хватит сил удержать их.
Дорога от Вильно до Москвы пролегала через Смоленск. Немало воинских дружин, торговых караванов и разбойничьих ватаг видали здешние проселки. Форсировав Днепр, Витовт разбил на левом берегу лагерь и, огородив его повозками, выставил боевое охранение. Находясь здесь, он преграждал неприятелю дорогу на Литву, а переправившись на правую сторону мог в случае чего оторваться от преследователя.
Узнав о стане Витовта на берегу Днепра, Глеб Святославович скуки ради отправился к нему, посчитав, что неплохо знает литовского князя, ибо после гибели отца Святослава Ивановича в битве под Мстиславлем[138] литовцы пленили его, взяв со Смоленска изрядный откуп, и посадили там второго сына – Юрия. Присоединять город к Литве пора не настала, ибо в это мог вмешаться московский князь Дмитрий Иванович, полки которого стояли у Можайска, в трех переходах от города. Ягайло поостерегся прямого столкновения с ним, помня Куликовскую битву.
Когда в Вильно раскрыли заговор Витовта, тот бежал в Орден, прихватив с собой пленника Глеба Святославовича. Освобождение к последнему пришло, откуда он не ждал: на этом настоял великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Валленроде.
Вернувшись домой, бывший пленник, как старший из братьев, в соответствии с династическим правом потребовал передать ему отцовский престол, но яд власти уже разъел душу Юрия Святославовича и бороться с этим не было ни сил, ни желания.
Витовт одарил Глеба Святославовича подарками и предложил себя в качестве третейского судьи в распрях смоленских князей. Гость загорелся этой идеей, и вернувшись домой, собрал братьев, которым сообщил о предложении литовского государя. Те долго выпытывали об условиях посредничества, сомневаясь то ли в намерении его, то ли в словах старшего брата.
– Да зачем мне лгать? Христом Богом прошу, верьте мне, – убеждал собравшихся Глеб Святославович, осеняя себя крестным знамением.
В завершение встречи он показал всем подарки, полученные от Витовта: миланский панцирь и свору легавых не виданной здесь вислоухой породы. Но более всего братьев убедила охранная грамота с восковой печатью, на которой красовался всадник с обнаженным мечом. Ей поверили как откровению, а кроме того вспомнили, что приходились братьями Анне Святославовне, жене Витовта, и понадеялись на нее в случае чего.
Веселые, не вполне протрезвевшие после застолья братья отправились в литовский лагерь, прихватив с собой бояр и скоморохов для веселья, развлекавших всю честную компанию игрой на гудках и свирелях. Ехали, словно на гулянье или на именины к разлюбезной куме. По пути раскатисто и плавно затянули старинную песню:
Можно представить себе, как изумились литовцы из боевого охранения, когда из березовой рощи послышалась музыка с нестройным залихватским пением, а потом показалась кавалькада разряженных, расхристанных всадников.
Витовт принял гостей в огромном цветастом шатре, рассмотрел подарки: кубки, оружие, парчу и остался доволен. Закон гостеприимства требовал угостить Святославовичей. Накрыли стол, рассадили всех согласно знатности рода, подали кушанья и наполнили кубки сладкой итальянской мальвазией. Осушив по чаше, взялись за ножи, ибо ели руками, обрезая себе приглянувшиеся куски. Тут хозяин дважды хлопнул в ладоши. Словно из-под земли, выросли вооруженные люди в кольчугах и латах с обнаженными мечами. Один из бояр попытался было обнажить саблю, и тут же его пронзил безжалостный клинок литовца. Смоляне застыли с разинутыми ртами и поднятыми ко рту ложками с похлебкой или с отрезанными кусками мяса. Глеб Святославович тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, но не помогло… В наступившей тишине раздался спокойный, чуть насмешливый голос хозяина: