Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 49)

На московском торгу судачили, что Темир-Аксак способен завоевать мир, и страшились сего, но знали, что неумолимая круговерть времени рано или поздно прервет путь великого эмира, ибо у каждого свой предел и старуху Смерть не подкупить, не задобрить, не устрашить. Железному Хромцу исполнилось пятьдесят девять – солидный возраст для той эпохи и сколько ему осталось никто не ведал, а жизнь тогда была скоротечна. Бытие всех правителей, как ни удивительно, так же коротка, как и их подданных.

Когда в Елец прискакал Бек-Ярык-оглан с семьей, а следом за ним подошла армия Темир-Аксака, горожане оробели и приуныли. Здешние жители не раз отражали набеги степняков, но не такие армии. Начался штурм. Удельного рязанского князя Федора Карачевского и семью ханского визиря пленили, но сам Бек-Ярык-оглан неведомым образом ускользнул из города. Во всяком случае, его не нашли ни среди погибших, ни среди пленных. Железный Хромец двинулся на Русь.

Весть о взятии Ельца и выступлении великого эмира на север, докатившись до Москвы, повергла ее в трепет. Все полагали, что Темир-Аксак находится у Днепра, а оказалось, он здесь под самым боком. Над всеми нависла смертельная опасность, беспощадный жестокий враг стоял на рубежах рязанских земель, а оттуда до владений Василия Дмитриевича рукой подать. Людей объял настоящий звериный ужас, вспоминали нашествие Тохтамыша. Боярская дума заседала с утра до вечера, не ведая, что предпринять. Всех охватило великое смятение, православный люд молился неистово и самозабвенно.

Несчастья в ту пору объясняли Господней карой, а Темир-Аксак разве не наказание свыше, не бич Божий? Страшные, апокалипсические дни сменяли друг друга. Двери церквей не запирались, дабы каждый мог помолиться за несчастное московское воинство и поставить свечу за душу родного и близкого человека. Как всегда, находились и такие, кто под покровом ночи обдирал с икон серебряные оклады.

Великому владимирскому и московскому князю Василию Дмитриевичу припомнилось, как он казнил жителей Торжка, не вняв тем, кто советовал ограничиться битьем кнутом. Впрочем, и тридцать ударов кнута из бычьей кожи мало кто выдерживал. Настала пора расплаты…

Не имея призвания к ратному ремеслу, Василий Дмитриевич обычно поручал руководство войском удельным князьям или воеводам, но теперь требовалось подтвердить свой статус христолюбивого великого государя и возглавить полки или погибнуть во главе их. Непреодолимому зову долга князь не мог противиться. Он ощущал приближение кончины, а коли пировал с боярами, то как-то без веселья.

Простившись с Софьей Витовтовной, почитавшей себя почти вдовой, двухлетней, дочерью Анной Васильевной и родившимся в мае долгожданным наследником престола Юрием Васильевичем, князь повел войско к Коломне навстречу неминуемой гибели. Это все понимали. Василий Дмитриевич мог сложить голову на берегу Оки, но этого не хотелось. Однако назвался груздем – полезай в кузовок.

Порой Василий Дмитриевич вспоминал рынду Шишку и жалел, что отпустил того в Константинополь. Впрочем, великого князя и так сопровождало немало рынд, не таких близких по духу, зато более знатных.

Заботу по обороне Москвы великий князь возложил на дядю Владимира Андреевича Серпуховского. Когда тот прибыл в столицу, то вновь, не задумываясь, послал за Анной, и та вновь уступила. Князь вновь слюбился с ней и чуть не наделал глупостей, но тут прибыла его жена, и с этим было покончено. Софья Витовтовна, наблюдавшая все это безобразие, в свою очередь, спросила чтицу:

– Ну как тебе серпуховской князек, герой Куликовской битвы?

Анна ничего не ответила, а только опустила глаза.

Выйти в поле, подобно своему батюшке, Василий Дмитриевич не посмел, да и воеводы не советовали. Текли дни, каждый из которых мог оказаться последним. Прогуливаясь по вечерам по тропке вдоль Оки, князь смотрел на течение реки, думал о человеческой бренности и о том, что, вероятно, слишком много взял на себя… Брату Юрию великокняжеская власть пришлась бы в самую пору, а он не вояка. Так, ни то ни се, скорее обыватель, главы семьи, муж и отец, но не более того.

Никто не сомневался, что великокняжеское войско погибнет, но оно стояло на Оке и ждало своей участи. По слухам, распускаемым лазутчиками Железного Хромца, с ним шли четыреста тысяч воинов. Невероятная силища! Земля после прохода по ней армии оставалась голой, как череп старика. Растительность съедалась и вытаптывалась лошадьми, верблюдами и мулами.

Здесь, у Коломны, собрались не защитники Москвы, а живые мертвецы, агнцы, пригнанные сюда на заклание антихристу. Несколько бояр, пользуясь правом отъезда[140], покинули Василия Дмитриевича, переехав на запад Руси.

В эти тяжелые, тревожные дни великий князь обратился к помощи православной церкви как к последнему средству, на которое мог уповать. Давно известно, что, когда человеку слишком тяжело, он прибегает к помощи потусторонних сил, ища в них спасение.

Из Владимира в Москву по приказу митрополита Киприана понесли икону Пресвятой Богоматери византийского письма. По преданию, ее писал сам евангелист Лука на кипарисовой доске от стола, за которым трапезничали Спаситель со своей матерью Марией и праведный Иосиф. В этом образе не имелось ничего случайного, а таился глубокий, сакральный смысл. Шли не торопясь, степенно, как и полагается нести церковную реликвию. Дорога до Москвы заняла одиннадцать дней. По пути часто останавливались для молебнов. Народ из селений, стоящий у обочин дороги, опускался на колени, внимая песнопениям.

Духовенство во главе с митрополитом встретило святыню на Кучковом поле перед Москвой. Толпы людей с детьми и молитвенным плачем пели церковные гимны и не переставая восклицать: «Матерь Божия, спаси нас! Матерь Божия, обереги наш град от нехристей!» Икону внесли в Кремль и торжественно водрузили в Успенский собор.

В тот же день пришло известие, что Темир-Аксак разбил лагерь в верховьях Дона. Слабая искра надежды затеплилась в душах людей. Воины в Коломне принялись молиться даже усерднее, чем иноки в своих обителях, ударяясь лбами о плиты пола. Ох, как хотелось жить! Никто не желал умирать, но если Тимур Гураган дойдет до московских пределов, то придется…

В свою очередь, охваченный тяжелыми думами Железный Хромец размышлял, стоит ли ему гоняться за приспешником Тохтамыша, услаждая демонов мести? Решил, что не стоит, и отпустил семью ханского визиря на все четыре стороны, что было на него не похоже, ибо в гареме Бек-Ярык-оглана томилось немало записных красавиц, прежде принадлежавших знатным родам Востока и Запада. Впрочем, одну из дочерей ханского визиря он отдал на потребу охраны – пусть потешатся. Потом видел ее растерзанный труп подле одной из палаток… Звери, конечно, но зато такие верные.

Простояв пятнадцать дней в рязанских пределах, Тимур Гураган повернул вспять.

Как только в Коломне узнали о том, в ней началось ликование. Люди обнимались, плакали и смеялись от счастья, а уж что творилось в Переяславле-Рязанском, до которого великий эмир чуть-чуть не дошел, и не передать. Все верили и не верили, что остались целы. Казалось, началось второе пришествие и мертвецы встают из могил…

Объяснение ухода Тимура Гурагана лежало на поверхности. Близилась осень, взять большую добычу на Руси он не рассчитывал, достаточно и того, что захватил в Сарае-Берке. Одни золотые кони в полный рост у ханского дворца чего стоили! Кроме того, в Прикавказье и Причерноморье оставалось немало приверженцев Тохтамыша, а кубанские степи контролировали черкесы. Двигаться на север, оставляя в тылу таких противников, глупо.

Уход Железного Хромца с Руси связывали с заступничеством Пресвятой Богородицы. Подобный случай произошел в VII веке, когда Царьград осадили авары[141]: увидев образ Влахернской Божией Матери, с которым священники обходили стены, нехристи бежали.

– По неизреченной Божьей благодати и молитвам Святой Богородицы град наш цел, а антихрист повернул вспять… – радостно сообщал всем юродивый.

День отступления всесильного Темира-Аксака отмечается на Руси доныне как праздник Сретения образа Владимирской Божьей Матери. На месте встречи иконы с москвичами основали монастырь. Тогда же на берегах Босфора греки праздновали отражение очередного приступа османов. На сей раз пронесло, но надолго ли?

21

Смоленск остался без князей и бояр, что не сразу уразумели жители, но тут вернулись скоморохи, отпущенные Витовтом, и поведали об аресте знати. Только тогда, поняв случившееся, некоторые призадумались, а иные даже насторожились, но большинство обрадовалось сему и посчитало, что настала долгожданная воля. Смолянам без начальства было даже вольготней, чем с ним, не слишком-то князья и бояре были им нужны. Живи, как пожелаешь, веселись напропалую… Десятники стражников и их подчиненные, не чувствуя над собой твердой руки, загуляли.

Наслаждаясь теплым бабьим летом и тем, что основные полевые работы завершились, горожане с семьями беззаботно прогуливались по окрестностям Смоленска, не удаляясь далеко от его стен, ибо лихие людишки пошаливали в окрестностях. Никого не пощадили, а ведь свои по крови и вере. Откуда только берутся такие изверги, или их сама сыра земля родит?