Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 44)

– И по-гречески лопотать умеешь?

– По мере сил, – кивнул рында и тем обрек себя на дальнюю дорогу.

– Поедешь посольским дьяком с Федором Андреевичем Кошкой в Царьград к греческому царю Мануилу и вселенскому патриарху Антонию для восстановления с ними добрососедских отношений. Столица империи ныне в осаде с суши, и устоят ли греки против агарян – неведомо, но поддержать их следует, хотя бы словесно. По возвращении подробно доложишь мне обо всем.

– А боярина разве не достаточно?

– Кашу маслом не испортишь. Собирайся с Божьей помощью. Отъезд через неделю.

Дома Шишка поведал о предстоящей разлуке женушке Алене, чем безмерно опечалил ее. Весь вечер она промаялась, насупившись, и только ночью с рыданиями растаяла.

Но слезы Алены не прекращались, отчего промокла вся подушка. Когда-то бабы-ведуньи нашептали ей, что мужики не способны обходиться без женской ласки, а потому при случае гуляют напропалую, особенно когда за ними присмотра нет. Как тут не встревожиться?!

Супруг находился еще при ней, а сердце ее уже разъедала ржавчина ревности, и страх за будущее кружил голову. На ум лезли всякие странные глупости, переходящие в гадости. Отгоняла их, как могла, но оказалась не в силах что-то изменить в себе самой, Муж находился в том возрасте, когда уже осознавал совершенные им глупости, но мог еще наделать немало других. Понимая его, как никто другой, она хотела уберечь мужа от бед.

Боготворя супруга, Алена всегда с нетерпением ожидала его возвращения то ли с дружеского пира, то ли откуда-то еще, обмирая от страха при его задержке. Она не скрывала того и готова была целовать следы его ног, только бы ничего не случилось. Мало ли на Москве лихих людишек, способных взять на себя грех душегубства за пригоршню монет, а то и по шалости… Кистенем звездану потехи ради ни за что ни про что – и ты уже на том свете. Столько разных людишек пропало бесследно, что и не счесть. Поутру городские работники, следившие за порядком на улицах, оттаскивали убиенных к ямам, вырытым за городом для бесхозных трупов, и присыпали землицей. Ни от чего зарекаться нельзя. Конечно, жутко жить на белом свете, ох, не приведи Господи, но куда деться, другой жизни все равно нет и не будет… Коли муж где-то задерживался, то Алену начинало трясти и она не могла найти себе места.

Перед отъездом, не выдержав, опять разрыдалась в голос, словно прощалась навек. Человеческая жизнь скоротечна, и никто не знает, свидятся ли снова двое на этом свете…

Посольство, направлявшееся в Константинополь, состояло из боярина со своими дворовыми холопами, посольского дьяка Шишки, пятерых воинов для охраны и кашевара Артема, который ценил себя настолько же высоко, насколько низко остальных. При разговоре с другими он презрительно оттопыривал нижнюю губу, что много о нем говорило. Через Дикое поле посольство сопровождало полдюжины стражников, которым надлежало после отплытия посольства из Крыма вернуться в Москву.

Путь до Кафы занял сорок пять дней. За дорожными беседами боярин и посольский дьяк присматривались друг к другу и вскоре поняли, что откровенничать не стоит. Не зря говорится: береженого Бог бережет. Путь предстоял опасный, и в дороге могло случиться всякое.

Миновали Перекоп, и через день русские увидели серые прямоугольные башни Кафы. Период штормов не закончился, а морские перевозки строго регламентировались генуэзскими статутами[122]. В Москве, разумеется, знали о том, но отложить поездку не пожелали. Когда начнется распутица, через Дикое поле не перебраться.

Пока корабли стояли у причалов, их команды пили кислое вино в портовых тавернах и судачили о всякой всячине: о легендарном шкипере, который сорок лет, переходя с корабля на корабль, не ступал на твердую землю, о судах без команд, носящихся по морям с порванными парусами, о волнах-убийцах, смывающих не то что деревни, а целые города, о страшных морских чудовищах, охватывавших своими щупальцами галеры и утаскивавшие их в соленую пучину. Когда моряки напивались, то дрались до смертоубийства. Наутро они не понимали, из-за чего все началось. Полы питейных заведений были бурыми от пропитавшей их крови, но это никого не смущало.

Иного пути, кроме морского, в Царьград не существовало – столица империи находилась в сухопутной блокаде, потому боярин Кошка, коротая время, разгуливал по городу, размышляя над данным ему поручением. Великий князь ничего определенного не наказал, но не скрыл и чего от него ждет. Задание выглядело не сложным, но хлопотным. Боярин по своей натуре скорее рубака, нежели политик, о чем свидетельствовал багровый сабельный шрам на лице. Когда требовалось, он участвовал в переговорах, ибо считался универсальным человеком, способным как руководить полком, так и решать деликатные дипломатические вопросы.

В ожидании отплытия пришло известие о разгроме Тохтамыша на Тереке. Про хана сперва говорили, что он погиб, затем – что пленен, и только потом узнали, что он бежал в Литву.

Итальянские колонии в Причерноморье жили за счет торговли с Востоком, но под влиянием различных геополитических катаклизмов маршруты Великого Шелкового пути менялись. Вот и сейчас Железный Хромец перерезал северную его ветвь и теперь торговым караванам из Китая не добраться уже до Крыма, остался только южный маршрут, идущий к Средиземному морю через Персию и османские владения. Объем коммерческих перевозок по Великому морю упал, а с ним и прибыль торговых компаний. Так начался закат Генуи.

Наконец посольство, отплыв из Кафы, добралось до Константинополя. Остановились на русском подворье в Старой Пере[123], и сообщили, кому следует, о своем прибытии.

В городе ощущался недостаток продовольствия, потому москвичам доставили солонину, вино и пшеницу непосредственно из императорских кладовых. На следующий день без проволочек их принял сам василевс во Влахернском дворце, который высился над бухтой Золотой Рог, пригородными парками и городом.

Аудиенция проходила в тронном зале, облицованном гранитом и украшенном чудесной мозаикой. Император Мануил II Палеолог в белоснежных одеждах с золотом венце восседал на троне, спинку которого украшала шкура леопарда. Вид и осанка августа поражали своей величественностью.

Тот, кто уверен в своем превосходстве над остальными, доброжелателен и снисходителен к слабостям других. Это те, кто поднялся из низов, завоевывают свое место под солнцем, доказывают свою значимость, ум и талант. Мануилу не требовалось этого. Баязид однажды, после посещения его василевсом, заметил своим приближенным: «Если бы кто-то не ведал, кто это таков, то по одному его виду признал бы в нем императора».

Будучи человеком пытливого ума, император с молодости усердно постигал науки под руководством Димитрия Кидониса[124] и сочинил несколько религиозно-философских трактатов. Природа щедро наделила его талантами, но политическая ситуация принуждала бессильно взирать на происходящее вокруг, не имея возможности что-либо изменить.

Кроме придворных на приеме московского посольства присутствовала благочестивейшая августа Елена Драгуш, дочь сербского князя из Восточной Македонии, в пурпурной столе[125], по подолу и рукавам которой шла широкая кайма с крупным орнаментом. На коленях она держала первенца наследника престола двухлетнего Иоанна и чем-то напоминала то ли Пресвятую Богородицу из южной галереи храма Святой Софии, то ли Пенелопу из «Одиссеи» Гомера. Иногда она улыбалась сыну и что-то шептала ему на ушко, а потом поднимала голову, внимая речам посла.

После приветствия боярин так цветисто изложил, зачем прибыл, что Шишка, не имевший богатого словарного запаса, неоднократно затруднялся с переводом, неся отсебятину. Впрочем, смысл речи Федора Андреевича сводился к тому, что великого благоверного князя Василия Дмитриевича неверно поняли. Князь почитает венценосного греческого царя за отца родного и отнюдь не запрещал поминовение его при церковном богослужении, а остальное – недоразумение или навет недоброжелателей.

Мануил не поверил ни единому слову Федора Андреевича Кошки, но понимал, что время для ссоры неподходящее, а потому лишь кивал, тем более что владел славянским языком, ведь его жена была македонкой, а во время семейных ссор чужое наречие усваивается быстро. Для посла это также не имело значения, главное – восстановить согласие с греками любой ценой. За этим его и прислали.

Потом Федор Андреевич посетил дом Святой Софии, дабы задобрить патриарха Антония, и от лица московского князя вручил ему ларец с серебром, что пришлось как нельзя более кстати и произвело на главу церкви хорошее впечатление.

Финансовое положение константинопольских священнослужителей давно находилось в плачевном состоянии, к тому же число православной паствы неуклонно сокращалось. Османы, не принуждая христиан к переходу в ислам, предоставляли своим единоверцам налоговые льготы. Это многих соблазняло. Вера верой, а достаток достатком…

15

В конце августа у константинопольского ипподрома созревали каштаны. Греки сбивали плоды палками, жарили их на противнях и продавали с пылу с жару за медный обол. Обол к оболу, и они складывались в милиарисий, так называли серебряные византийские монеты, бывшие в ходу при императорах Палеологах. Арену для бега не раз перестраивали, но каштаны неизменно росли подле нее, давая тень прохожим и пропитание беднякам.