Михаил Окользин – Цена Прощения (страница 6)

Алексей знал, что будет дальше. Он видел это в кино, читал в книгах, слышал от бывалых. Драка. Избиение. Унижение. Но он не мог сбежать — некуда. Не мог позвать на помощь — никто не придет. Мог только принять удар.

Первый удар — от Шкафа — пришелся в солнечное сплетение. Алексей согнулся, задохнулся, но не упал. Второй — в лицо, от Коржа — разбил губу, бровь, нос. Кровь хлынула, залила глаза. Алексей вытер её рукавом и встал прямо.

— Будешь? — спросил он сквозь кровь.

Шкаф удивился. Корж нахмурился.

— Ты че, крепкий орешек? — спросил Корж.

— Я — это я.

— Смотри, Громов. Мы тебя пожалели. В следующий раз — не пожалеем.

Они ушли. Алексей стоял, прислонившись к стене, и давился кровью, которая текла в горло. Зубы шатались, нос хрустел, левый глаз заплыл так, что ничего не видел. Он кое-как добрался до лазарета, где фельдшер — бывший военный, пьющий мужик — зашил ему бровь без анестезии, вправил нос и сказал:

— Повезло тебе, пацан. По морде били, не по делу.

— Какая разница? — спросил Алексей.

— Разница большая. Если бы по делу — ты бы не встал.

— А сейчас я встал.

— Сейчас — да. Но это пока.

В лазарете он пролежал три дня. К нему приходил Кукла, сидел на соседней койке, молчал. Потом сказал:

— Ты не псих, Громов. Ты — глупый.

— Почему?

— Потому что силу в зоне уважают, но не любят. А ты хочешь, чтобы тебя уважали за то, что ты не сдался. Это не сработает. Здесь уважают голову. А ты голову включаешь редко.

— Чему меня учить?

— Выживанию. Хочешь — слушай. Не хочешь — пропадай.

Алексей захотел. Кукла оказался учителем, каких у него никогда не было. Он объяснил зоновские законы, иерархию, правила игры. «Петухи» — опущенные, сексуальные рабы. «Козлы» — те, кто работает на администрацию. «Мужики» — обычные зеки, которые сидят по своим статьям, но не опускаются. «Блатные» — те, кто держит масть, «воры в законе», короли зоны. «Фраера» — те, кто не знает законов и не хочет знать.

— Ты кто, Громов? — спросил Кукла.

— Я — мужик.

— Нет. Ты пока фраер. Потому что ты не знаешь, кто ты есть. Будешь знать — станешь мужиком. А если начнешь играть по правилам — можешь стать и блатным. Но это сложно.

— А ты?

— Я — середняк. Свой среди чужих, чужой среди своих. Самая плохая позиция, но мне так удобно.

Алексей слушал и учился. Он впитывал информацию как сухая земля — воду, каждое слово, каждую интонацию. Он понял, что зона — это государство в государстве, со своими законами, своей экономикой, своей моралью. Он понял, что выжить здесь можно только одним способом — стать незаметным, но нужным. Не героем, не жертвой, не палачом.

Он стал нужным.

По вечерам, после отбоя, он рассказывал сказки. Да, настоящие сказки — народные, которые помнил с детства, которые мать читала ему, когда он болел. «Колобок», «Репка», «По щучьему велению» — он рассказывал их с таким огнем, с такой тоской, с таким юмором, что даже мужики с татуировками на лицах слушали, раскрыв рты, и смеялись, и вздыхали, и вспоминали детство, мам, деревню.

— Ты артист, Гром, — сказал однажды Шкаф — тот самый, что бил его в умывальне. — Слушать тебя — как кино смотреть. А в кино мы не ходили три года.

— Хочешь, я тебе про любовь расскажу? — спросил Алексей.

— Про какую?

— Про настоящую. Про ту, что ждет на воле.

— Не надо про любовь. От неё одни ссоры. Расскажи лучше про Ивана-дурака.

Алексей рассказывал. Это стало его защитой. Он понял, что зеки — огромные дети, которые хотят сказки, хотят чуда, хотят веры в то, что за забором есть жизнь. И он давал им эту веру — за безопасность, за уважение, за то, что его не трогали.

Но была и темная сторона.

В зоне нельзя быть белым и пушистым. В зоне надо доказывать, что ты мужчина. А доказательством мужчины служат либо деньги (которых у Алексея не было), либо сила (которой было недостаточно), либо поступки.

Поступок случился сам собой.

Однажды в столовой новенький — пацан лет восемнадцати, посаженный за кражу, — уронил тарелку с баландой на ногу одному из «козлов». «Козел» заорал, ударил пацана по лицу, тот упал, расплакался. «Козел» занес ногу, чтобы ударить лежачего, но Алексей встал между ними.

— Не надо, — сказал он.

— А ты кто такой, Громов? — спросил «козел».

— Я — человек. А ты — кто? Подними руку на того, кто слабее, и докажи, что ты мужчина? Так не докажешь. Докажи на равном.

— Ты хочешь?

— Хочу.

И они дрались. В столовой, посреди алюминиевых мисок и чашек с чаем, под крики «Полундра!», «Давай, Гром!», «Бей его!». Алексей дрался грязно, но умело — он дрался так, как учили на улице: бить в пах, в горло, в глаза, рвать уши, кусаться. «Козел» был сильнее, но Алексей был быстрее и злее. Через пять минут «козел» лежал на полу с разбитым носом и просил пощады.

— Хватит, Гром, хватит.

— Будешь бить слабых?

— Не буду.

— Смотри.

Драку разняли надзиратели. Алексея отвели в ШИЗО — штрафной изолятор — на пятнадцать суток. Камера — бетонный мешок, два на два, без окна, с ржавым унитазом и цементным полом. Свет не выключали — горела тусклая лампочка под потолком 24 часа в сутки. Кормили раз в день — жидкой баландой и куском хлеба. Воды — два стакана утром, два вечером.

Первые трое суток Алексей не спал. Он смотрел в стену и вспоминал жизнь. Детство. Отца. Мать. Калину. Школу. Детдом. Побег. Ломбард. Суд. Он перебирал в голове каждую ошибку, каждое "если бы", каждую возможность свернуть. Но эти мысли сводили с ума, и он научился их отключать. Он лежал на бетонном полу, закрывал глаза и слушал тишину — абсолютную, давящую, звенящую тишину, в которой можно было сойти с ума.

Он не сошел. Вышел через пятнадцать суток бледный, худой, но с горящими глазами. Сокамерники встретили его как героя. Кукла покачал головой:

— Ты дурак, Громов. Зачем полез? Тебе этот пацан кто? Сын? Брат?

— Никто.

— А зачем?

— Потому что могу.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я знаю.

После ШИЗО к нему изменилось отношение. Даже блатные смотрели с уважением. Не с любовью — с уважением. Алексей Громов стал своим. Ему дали кличку — не «пацан», не «Гром» (Слишком пафосно), а просто — «Поэт». За сказки, за умение говорить красиво, за то, что он был другим.

— Поэт — это хорошо, — сказал однажды старый вор-законник по кличке Кукла (тезка его учителя, но другой человек — авторитет, прошедший девять ходок). — Поэтов не трогают. Поэтов уважают. Но помни, Громов: поэт в зоне — жирный кусок для тех, кто не умеет читать.

— Я запомню, — ответил Алексей.

— Не запомнишь, — усмехнулся вор. — Ты поэт, а поэты забывают о смерти.

Алексей сидел в Челябинской области, работал на швейной фабрике, рассказывал сказки, дрался с «козлами», ходил в ШИЗО, терял вес, набирал авторитет. Он пробыл в Эталон четыре года из семи — досрочное освобождение светило за хорошее поведение. Никто не знал, что происходит у него внутри. Никто не знал, что по ночам он пишет письма.

Письма — не на волю, не родственникам, никому. Он писал их самому себе. На обрывках бумаги, на газетах, на полях тюремной библиотечной книги (Достоевский, «Идиот» — читал в пятый раз). Он писал о том, что хочет начать новую жизнь. Не воровать. Не убивать. Не бить. Выйти, найти работу, найти женщину, найти дом. Пожить по-человечески.

«Я выйду и стану трактористом, — писал он. — Буду пахать землю. Буду смотреть на небо. Буду есть хлеб, который вырастил сам. Буду иметь жену, которая будет ждать меня вечером. Буду иметь детей, которые не будут знать, что такое зона».

Он прятал эти письма под матрас, рядом с фотографией родителей.