Михаил Окользин – Проблеск (страница 4)

Кофейня ещё работала. Анна вошла внутрь, обвела глазами зал. За столиком у окна сидел мужчина с ноутбуком. Две девушки смеялись над чем-то в телефоне. Бармен протирал кофемашину. Олега не было.

Она опоздала.

Анна постояла минуту, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Потом вышла под дождь. Он был мелким, противным, почти ледяным. Она подставила лицо каплям и закрыла глаза.

«Я опоздала, — подумала она. — Я везде опоздала».

Домой она вернулась около одиннадцати. Квартира встретила её тишиной и холодом — она забыла включить отопление. Анна стянула мокрое пальто, бросила прямо на пол, прошла на кухню. В холодильнике было пусто, если не считать бутылки белого вина и засохшего сыра. Она открыла вино, налила в стакан, выпила залпом.

Потом ещё.

И ещё.

Алкоголь не помогал. Мысли крутились по одной и той же орбите, как спутник, который не может сойти с орбиты. Олег. Ребёнок. Тот выбор. Пятнадцать лет одиночества, упакованного в дорогой шёлк и бетонные стены.

Она подошла к книжному шкафу — единственному предмету мебели в квартире, который хранил следы прошлого. Старые книги, которые она не открывала годами. Альбом с фотографиями. Она достала его и села на пол, скрестив ноги.

Вот она — двадцать один год. Худая, с длинными волосами, в джинсовой куртке. Смеётся. Рядом — Олег, обнимает её за плечи. Вот они на Воробьёвых горах. Вот в общаге, на какой-то вечеринке. Вот просто сидят на лавочке, и он говорит ей что-то, а она отворачивается, но улыбается — видно по щеке.

Анна провела пальцем по фотографии. Потом перевернула страницу.

УЗИ-снимок. Маленький, чёрно-белый, с неразборчивыми буквами в углу. Она забыла, что хранила его. Забыла, что спрятала в альбоме пятнадцать лет назад и ни разу не доставала.

Она смотрела на снимок и не могла оторваться. Маленькая точка. Крошечная фасолина. Сердце, которое уже билось.

— Господи, — прошептала она.

Слезы потекли беззвучно. Она не рыдала — просто сидела на полу дорогой квартиры, в свете панорамных окон, и плакала, глядя на снимок человека, которого она так и не родила.

Сколько ей было бы сейчас? Четырнадцать? Пятнадцать? Подросток. Может быть, девочка. Может быть, с серыми глазами, как у неё. Может быть, похожая на Олега — с его дурацкой улыбкой и торчащими волосами.

Она закрыла альбом. Вытерла лицо рукавом. Допила вино.

В спальне она села на кровать и уставилась в стену. Спать не хотелось. Жить не хотелось.

«Если бы я тогда...» — эта фраза крутилась в голове, как заезженная пластинка. Если бы она не пошла в клинику. Если бы она оставила ребёнка. Если бы она послушала Олега.

Кем бы она была сейчас?

Женой школьного учителя физики? Матерью подростка? Женщиной из спального района, которая по выходным печёт блины и водит ребёнка на кружки?

Она бы никогда не поднялась на пятьдесят четвёртый этаж. Никогда не сидела бы за рулём Porsche. Никогда не заключала бы миллионных сделок.

Но у неё было бы другое. Что-то, чему она не знала названия. Что-то, что она видела в глазах Лены. Что-то, что грело изнутри даже в самую холодную ночь.

Анна легла, не раздеваясь. Потянулась к тумбочке — там, в ящике, лежало снотворное. Она редко его принимала, только в самых крайних случаях. Сейчас был именно такой.

Она вытряхнула таблетку на ладонь. Потом, подумав, добавила вторую. Запила остатками вина из горла. Легла на спину и уставилась в потолок.

— Если бы я тогда... — прошептала она. — Если бы...

И провалилась в темноту.

Ей снился странный звук. Мерный, ритмичный, как тиканье часов. Тик-так. Тик-так. Только это были не часы. Это было сердце. Маленькое сердце, бьющееся где-то внутри неё.

Она стояла в белом коридоре. Стены были мягкими, как вата. Пол уходил в бесконечность. Анна сделала шаг, потом ещё. Звук сердца становился громче.

— Мам!

Она обернулась. В конце коридора стояла девочка в белом платье. Лет четырнадцати. С серыми глазами. С улыбкой Олега.

— Мам, ты чего? — сказала девочка и засмеялась.

Анна хотела ответить, но голос пропал. Она протянула руку — девочка отступила на шаг.

— Подожди!

— Ты опоздала, мам.

— Нет! Я здесь! Я пришла!

Девочка покачала головой и стала таять, как туман на рассвете. Анна бежала к ней, но коридор удлинялся, растягивался, как резиновый. Сердце билось всё громче — тик-так, тик-так. И когда она почти дотянулась, девочка исчезла совсем.

Тишина.

А потом — яркий свет. Такой яркий, что пришлось зажмуриться. И голос — грубый, мужской:

— Ань, ты чего? Проспала всё на свете. Дети в школу опаздывают!

Анна открыла глаза.

Перед ней стоял Олег. Живой. Реальный. В старой футболке с логотипом физтеха. С залысинами на лбу и морщинами вокруг глаз. Лет на десять старше, чем на тех фотографиях. Он стоял в дверях и улыбался.

— Вставай, соня. Каша стынет.

Анна огляделась.

Это была не её спальня.

Глава 5. Чужая спальня

— Вставай, соня. Каша стынет.

Анна заморгала. Свет был неправильным — не резкое солнце из панорамного окна, а мягкий, рассеянный, пробивающийся сквозь плотные шторы в цветочек. Пахло не кофе и не бетоном, а чем-то домашним — выпечкой, ванилью, едва уловимым ароматом стирального порошка.

Она села на кровати и огляделась.

Это была чужая комната. Небольшая, метров четырнадцать. Обои — светлые, с бледно-розовыми цветами, кое-где выгоревшие на солнце. Потолок побелен, в углу — трещина. Старый шкаф с зеркалом, комод, заваленный какими-то бумагами и детскими рисунками. На подоконнике — герань. За окном — серое зимнее небо и панельная девятиэтажка напротив.

Олег стоял в дверях и смотрел на неё с лёгким недоумением.

— Ты чего? Приснилось что-то?

Анна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Где я?

— В смысле? — он нахмурился. — Дома. Ты в порядке?

Она не ответила. Сбросила одеяло и встала. Ноги коснулись холодного пола — не подогреваемого мрамора её квартиры в Сити, а обычного линолеума, местами протёртого до основы. Она посмотрела на себя: простая ночная рубашка в мелкий горошек, не шёлк, не La Perla, обычный хлопок. Руки — те же, но кожа суше, ногти коротко подстрижены, без маникюра.

— Ань, — Олег подошёл ближе. — Ты меня пугаешь.

Она подняла на него глаза. Он был настоящим. Живым. От него пахло мылом и чем-то ещё — тем самым запахом, который она помнила со студенчества, только теперь к нему примешивался оттенок табака и усталости. На висках — седина. Под глазами — морщинки. В глазах — беспокойство.

— Мне нужно в ванную, — сказала она.

— Иди.

Он посторонился. Анна вышла в коридор и остановилась.

Тесный коридор. Три двери. На стенах — детские рисунки, приклеенные скотчем. На вешалке — куртки, шапки, чей-то розовый рюкзак с единорогом. Из кухни доносились голоса — детский смех, звон посуды. Пахло кашей.

— Мам, ну ты скоро? — крикнул кто-то.

Мам.

У Анны подкосились ноги. Она оперлась о стену. Сердце колотилось где-то в висках.