Михаил Окользин – Башня (страница 2)
Он не помнил её имени.
Он не помнил её лица.
Но где-то на самом дне его разрушенной памяти запахло яблоками.
Глава 2. Имена на ветру
*Мемориал 9/11, Нью-Йорк. Сентябрь 2023 года. Сразу после лекции.*
Студенты расходились медленно, нехотя, будто боялись нарушить что-то важное, что повисло в воздухе между седым мужчиной у кафедры и женщиной, появившейся из дверного проёма. Рыжая девушка с серёжкой в носу оглянулась дважды. Парень в очках задержался у выхода, делая вид, что завязывает шнурок. Ему хотелось услышать продолжение. Но продолжения не последовало.
Женщина, назвавшая себя Элис Картер, не стала говорить при всех. Она лишь коснулась рукой края кафедры — легко, почти невесомо — и произнесла одними губами: «Я буду ждать снаружи».
Марк кивнул. Он всё ещё не мог произнести ни слова.
Когда последний студент вышел и тяжёлая стеклянная дверь закрылась с мягким шипением гидравлики, в зале наступила та особенная тишина, какая бывает только в музеях после закрытия. Тишина, наполненная эхом чужих голосов, застывших в экспонатах.
Марк опустил взгляд на кафедру. Рядом с его обгоревшим блокнотом лежал второй портрет — тот, что принесла незнакомка.
Он провёл пальцем по женской надписи внизу:
— Я запомнила, — прошептал он вслух, пробуя эти слова на вкус.
Они отдавали горечью. И почему-то — яблоками.
Он собрал вещи. Блокнот. Оба портрета. Старую записку, которую не доставал сегодня, но всегда носил с собой — сложенный вчетверо клочок бумаги с единственным словом, которое он так и не смог разобрать за все эти годы. Почерк был его собственный, но буквы расплылись то ли от воды, то ли от пота, то ли от слёз. Он уже не помнил.
Марк вышел из музея через боковой вход, чтобы не проходить через толпу у главного вестибюля. Ему нужно было несколько минут одному. Воздуха. Пространства.
Сентябрьское солнце ударило в глаза. Он зажмурился и на мгновение увидел под веками не красные круги, а что-то другое. Вспышку. Пыль. Летящие листы бумаги, похожие на белых птиц.
Видение исчезло так же внезапно, как появилось.
Он открыл глаза и пошёл к мемориалу.
Бассейны на месте фундамента башен-близнецов были чёрными и бесконечными. Вода падала в квадратные провалы с негромким, убаюкивающим гулом, напоминающим шум далёкого водопада. По бронзовым парапетам, опоясывающим каждый бассейн, тянулись имена. Сотни. Тысячи. Вырезанные в металле, они блестели на солнце, и казалось, что буквы живые — дышат, пульсируют, ждут, когда кто-то проведёт по ним пальцем и вспомнит.
Марк подошёл к северному бассейну. Он знал, куда идти, хотя не мог бы объяснить почему. Ноги сами несли его к определённой секции, к определённой панели. Он останавливался у мемориала каждую осень, в одну и ту же дату, и всегда находил это место безошибочно. Мышечная память. Или что-то большее.
Он провёл пальцами по бронзовым буквам.
Имя ничего ему не говорило. Просто набор звуков. Просто человек, которого он никогда не знал — или знал, но забыл.
Рядом с именем Томаса темнела белая роза. Кто-то приходил сюда сегодня утром. Марк наклонился и прочитал на ленточке, обвивающей стебель:
Элис.
Значит, она была здесь до лекции. Пришла к человеку по имени Томас Вейл. Попросила прощения. И только потом вошла в музей.
Марк выпрямился и посмотрел на своё отражение в чёрной воде бассейна. Седые волосы. Морщины у глаз. Лицо человека, прожившего полвека, из которых двадцать два года — в тумане.
Кто такой Томас Вейл? Почему она просит у него прощения? И почему, глядя на это имя, вырезанное в бронзе, Марк чувствовал не грусть, а смутную, почти забытую неприязнь?
Ответов не было. Была только вода, падающая в бесконечность, и имена, имена, имена.
Он повернулся и пошёл прочь от бассейнов, туда, где на гранитной скамье под молодыми дубами сидела женщина, назвавшая себя Элис Картер.
Она ждала его. Солнце играло в её седых волосах, превращая их в серебряные нити. На коленях лежала та самая кожаная папка — закрытая, но готовая раскрыться в любой момент.
Марк сел рядом. Не слишком близко, но и не далеко. На расстоянии, которое позволяло слышать дыхание друг друга.
— Я не помню вас, — сказал он прямо. Без извинений, без попыток смягчить удар. Просто констатировал факт.
Элис кивнула.
— Я знаю. Мне сказали врачи. Ещё в две тысячи втором, когда я пыталась вас найти.
— Вы искали меня?
— Два года. — Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Два года я обзванивала больницы, морги, реабилитационные центры. У меня был только ваш блокнот и имя. Марк Тёрнер. Фотограф. Бруклин. Этого оказалось недостаточно. Вы исчезли.
— Я был в Колорадо, — сказал Марк. — Родители увезли меня сразу после выписки. Врачи сказали, что смена обстановки поможет памяти вернуться. Не помогло.
Он посмотрел на свои руки.
— Я помню своё детство. Помню, как впервые взял в руки фотоаппарат. Помню запах проявителя в ванной, где отец устроил мне лабораторию. Помню, как уехал в Нью-Йорк поступать в художественную школу. А потом — провал. Одиннадцатое сентября две тысячи первого года — это чёрная дыра. Я знаю, что был там. Знаю, что выжил. Но как — не помню.
— Хотите узнать? — спросила Элис.
Вопрос повис в воздухе. Марк долго смотрел на неё, прежде чем ответить.
— Не знаю, — сказал он честно. — Иногда мне кажется, что моя амнезия — это подарок. Защита. Мозг стёр то, что я не смог бы пережить. Если я вспомню — смогу ли я дальше жить с этим знанием?
Элис открыла папку. Внутри лежали документы, вырезки из газет, фотографии. И ещё один лист бумаги — исписанный от руки, с загнутыми уголками.
— Это письмо, — сказала она. — Я написала его через месяц после катастрофы. Когда поняла, что, возможно, никогда вас не найду. Я описывала всё, что помнила. Каждую минуту того утра. Каждое ваше слово. Каждый взгляд. Я думала: если однажды мы встретимся и вы меня не узнаете, я просто отдам вам это письмо. И вы прочитаете.
Она протянула лист Марку.
Он взял его. Пальцы дрожали.
— Почему вы не отдали его сразу? В музее?
— Потому что это не для чужих ушей, — ответила Элис. — То, что случилось с нами одиннадцатого сентября, принадлежит только нам двоим. Не студентам. Не журналистам. Не историкам. Только вам и мне.
Марк развернул письмо. Почерк был тот же, что и на портрете. Ровный, но с нервными срывами в конце строк, когда рука спешила записать мысль быстрее, чем она исчезнет.
Марк поднял глаза от письма. Элис смотрела на него — без ожидания, без требования. Просто ждала.
— Вы написали то же самое, — сказал он. — Про запах. Те же слова.
— Потому что это правда, — ответила она. — Так пахло то утро. И я помню это так же ясно, как ваши глаза.
Он опустил взгляд обратно на письмо. Буквы плыли. Солнце слепило. Где-то вдалеке гудели машины, кричали чайки, шумел город, который двадцать два года назад умылся пеплом и отстроился заново.
Марк начал читать.
Глава 3. Клетка по имени «Элис»
*Манхэттен, Верхний Ист-Сайд. 11 сентября 2001 года. 6:47 утра.*
Она проснулась за минуту до будильника. Так бывало всегда, когда впереди ждал день, к которому она не была готова.
Элис Картер лежала в огромной кровати, занимавшей едва ли не половину спальни, и смотрела в потолок. Лепнина. Ангелы с пухлыми щеками. Позолота, нанесённая вручную каким-то итальянским мастером, чьё имя она забыла сразу после того, как мать назвала его в третий раз.
Пентхаус на Верхнем Ист-Сайде принадлежал не ей. Он принадлежал её жениху. Вернее, будущему жениху — официальное объявление о помолвке должно было состояться сегодня вечером, в ресторане «Таверна на лужайке», в присутствии шестидесяти гостей, трёх журналистов из светской хроники и одного специально нанятого фотографа, который должен был запечатлеть «счастливый момент».
Элис перевернулась на бок и посмотрела на подушку рядом. Пусто. Томас не ночевал дома — у него была «деловая встреча в Атлантик-Сити». Она знала, что это значит. Знала, но не позволяла себе думать об этом. Думать — значит чувствовать. Чувствовать — значит признать, что она сама загнала себя в ловушку.
Будильник зазвонил.