Михаил Нисенбаум – Лис (страница 39)

– И мы хорошо знаем таких цицеронов, – несколько громче, чем нужно, произнес Уткин.

– Остап, не влезай, – еле слышно, но внятно клокотнул Кожух.

– Мы долго думали с коллегами и совещались с комитетом, – Водовзводнов послал Шумилину просветленную улыбку, – и поняли, что защитить нашу стабильность может только контрактная система. С каждым работником будет заключен договор на пять лет или на год. После этого должна проводиться аттестация, в ходе которой кафедра решает, стоит ли продолжать сотрудничество.

Мертвая тишина воцарилась в зале заседаний. Казалось, помещение раздвинулось и потемнело. Сидящие пытались осмыслить сказанное и изредка переглядывались.

– …Если какой-то преподаватель вызывает у вас сомнения, можно заключить с ним договор на год, а уж за год видно будет, готов он к нормальному сотрудничеству или продолжает валять дурака. Раньше – вспомните, например, случай с Ровенским, – нужно было выносить выговоры, проходить через какие-то комиссии, черт знает, сколько всего вынести, чтобы избавиться от балласта. Теперь – другое дело. И для преподавателей это будет хорошим поводом задуматься о… о конструктивном подходе к работе.

Большинство сидевших в зале были опытными юристами, для которых поиск подвоха, ловушек и слабых мест – первое, непроизвольное движение ума. Недоверие усугублялось тем, что они находились в обществе себе подобных. Водовзводнов еще не кончил говорить, а заседание из торжественного перекрасилось в судебное. Старые матерые законники незримо, но стремительно облачались в юридические доспехи, заряжали аргументы, проверяли в ножнах отточенные возражения, прицеливались в президиум и друг в друга. Но самым поразительным был отвердевший холод самообладания. Готовность к схватке процессуальных ветеранов по-прежнему имела обманчивый вид почтенного собрания. Проиграть в неотвратимо надвигающемся сражении должен был тот, кто решился сражаться в открытую.

В зал вернулись звуки и голоса. Первыми заговорили те, кто не встал при появлении начальства. Из президиума прозвенел колокольчик. Эдуард Оскарович Остроградский, проректор по учебной работе, в сливовой рубашке и щегольском кожаном пиджаке, взял микрофон.

– Тише, тише, господа. Сейчас всем дадут высказаться. Давайте поблагодарим Игоря Анисимовича и отпустим уважаемого Якова Денисовича Шумилина. Большая просьба при обсуждении придерживаться регламента: не более пяти минут на выступление.

Поклонившись ректору и залу, чиновник, не разгибаясь, пошел к выходу, где его ловко перехватил Нуанг Кхин. Тем временем над столами там и здесь поднялись руки. С этого момента зал заседаний походил на оркестровую яму до появления дирижера, хотя дирижер давно был на месте и время от времени стучал палочкой по пульту. Более всего нетерпения являли профессор Чешкин и профессор Равич. По лицу Равича неслись грозовые тучи, лицо Чешкина было невозмутимо, но рука кромсала воздух зала на сквозняки. Тем не менее первое слово Остроградский предоставил не им, а Муминат Эдуардовне Сафиулиной, которая даже не шевельнулась, просто подняла взгляд на Остроградского. Муминат Эдуардовну побаивались все. Несмотря на то что никто никогда не видел ее в гневе и не слышал, чтобы она повышала голос, ей старались не перечить.

– Уважаемые товарищи! – сиплый голос Муминат Эдуардовны заставил сидящих поежиться. – Многие в этом зале – юристы, которым не требуется никаких пояснений. Юрист никогда не выражает свою собственную волю. Юриста не спрашивают, чего он хочет. Его спрашивают, как оформить и реализовать чужую волю – государства, организации или частного лица. Но сегодня случай особый. Мы сами устраиваем нашу будущую жизнь. Нас впервые официально спрашивают, на что мы согласны. И если лично меня спросят: Муминат! ты хочешь, чтобы статус нашего института стал выше? чтобы за нами закрепили прекрасное здание в центре Москвы, чтобы росли зарплаты, чтобы открывались новые возможности для науки? – я двумя руками проголосую за. Единственное (присутствующие, как те, кто был за новый устав, так и те, кто был против, сжались, ожидая подвоха) – я призываю прописать в уставе гарантии, которые бы защищали преподавателя от административного произвола. Например, пусть срок действия договора определяется голосованием кафедры, а не заведующим единолично.

Слушатели расслабились, кто с облегчением, кто с разочарованием. Все понимали, что выступление Муминат Эдуардовны было всего лишь многословным выражением согласия, заменой слова «да» или поднятия руки при голосовании. При новой системе завкафедрой мог повлиять на исход любого голосования на кафедре, так что предложение, вроде бы ограничивающее новый устав, на деле не имело никакого значения. Руки вновь воткнулись в воздух, и ярость этого жеста показывала, что регламенту осталось жить недолго. В президиуме это тоже понимали, и следующим слово получил профессор Чешкин, заведующий кафедрой финансов и бухучета. Олег Альбертович, худощавый господин с короткой стрижкой, ухоженными бакенбардами, в костюме из мериносовой шерсти, поднялся и с презрительной сдержанностью спросил:

– Надеюсь, почтенные коллеги отдают себе отчет, что речь идет не только и не столько о дисциплине рядовых преподавателей, сколько о послушании тех, кто сейчас находится в этом зале? Не считая наших падишахов из президиума, разумеется. Я нового устава пока не видел, но уверен, что ни с ректором, ни с проректорами договоров заключать не будут. У них – все гарантии, – Чешкин сделал паузу в ожидании опровержений из президиума, но поскольку опровержений не последовало, продолжал: – Наши верховные главнокомандующие хороши для института бессрочно, их проверять и аттестовать не станут. А вас, Муминат Эдуардовна, станут. Вы доверия не вызываете, вас будут подозревать в нелояльности…

Здесь речь профессора Чешкина была прервана. Лязгнули ордена, громыхнул пошатнувшийся стул. Не дожидаясь очереди, в бой ринулся профессор кафедры философии, старый большевик Федор Горюнов:

– Вы это так говорите, Олег Альбертович, потому что в любой момент готовы сбежать в свой Финансовый университет, на тамошние капиталистические хлеба. Что наши здесь будут по́ сту рублей получать, донашивать обноски, которые еще при советской власти купили, это… Вам-то что! Сейчас есть возможность, дай бог здоровья Игорю Анисимовичу, пожить по-человечески, учить по-людски… А что порядок будет в институте… Я так вам скажу: пусть хоть в институте.

У Горюнова, пока он выговаривал накипевшее, тряслись бледные губы, стариковские слезы готовы были зазвенеть в пересохшем голосе.

«Ох, не надо бы огорчать Федора Андреевича… – тихо, но внятно сказал Уткин. – Валидол есть у кого-нибудь?»

Но члены Ученого совета в текущий момент думать о пощаде уже не умели.

– При всем моем уважении к Федору Андреичу и Игорь Анисимовичу… – яростно заговорил профессор Равич, – сейчас мы примем этот устав, и все работники превратятся в марионеток…

– Вы выбирайте выражения! – рявкнул из президиума Кожух, стреляя в Равича не только глазами, но и сердитыми бровями.

– …А потом и зарплаты, и прочие сладости будут выдаваться по настроению. И никакой демократии… Я понимаю, «демократия» – поносное слово. Но вот роль Ученого совета при такой зависимости от администрации неизбежно сведется к нулю. Начнете возмущаться – не продлят контракт.

– Ну и чего вы так волнуетесь? Если тут будут плохие условия, стоит ли держаться за такой контракт?

Буря не утихала более часа. Присутствующие разделились на три почти равные партии: треть нападала на новый порядок, другая громко поддерживала руководство, причем независимо от того, примут ли новый устав или все останется как прежде. Оставшиеся молчали, поглядывали то на бойцов, то на президиум, также не принимавший в схватке никакого участия. Члены ректората восседали, как благородные дамы на балконе, милостиво наблюдающие за рыцарскими турнирами в их честь. Горячился и хмурился один проректор по общим вопросам, следивший за спором с явным желанием если не испепелить бунтовщиков сей же час, то поименно запомнить для грядущего испепеления.

Водовзводнов благосклонно улыбался. Казалось, его благосклонность без разбору распространяется на согласных и несогласных. Когда ярость выступлений сменилась раздражением и усталостью, Остроградский постучал пальцем по микрофону. Слово взял ректор. Через несколько секунд в зале заседаний стало так тихо, словно он был пуст.

– Уважаемые коллеги, – буднично произнес глухой голос, который раздавался на Ученом совете реже, чем какой-либо другой. – Через несколько минут вы своей рукой направите наш институт в то или иное будущее. Ваше мнение важно, ваши слова услышаны. Только давайте не будем упускать из виду логику происходящих изменений. Вместо школ на московских окраинах, вместо кафедр в подвалах у нас комплекс прекрасных зданий в самом центре города, в десяти минутах ходьбы от метро. Появилось дневное отделение. Прием вырос в пять раз, конкурс – почти в тридцать. Какие зарплаты в медицинских или педагогических вузах и какие у нас – знает каждый. К нам потянулись лучшие кадры из МГИМО и МГУ. Мы из кожи вон лезем, чтобы у нас им было интересней. Не только им – условия улучшаются для всех. А теперь подумайте: какой смысл разрушить созданное с таким трудом?