Михаил Нисенбаум – Лис (страница 41)

– Какой-то небывалый случай, – произнес Сергей Генрихович недоуменно. – А я даже не помню, как вас зовут.

– Паша Королюк. Павел Александрович. Вы у нас на первом курсе вели, девятая группа, помните? Шамиля Рифатовича помните? Сашу Юркова? Юлю Вон? Они вместе сидели, вечно трепались на семинаре. Помните, вы им сделали замечание: «Юрков! Вон!»?

– Послушайте, а что это мы тут стоим? Похоже, сегодня больше никого не будет.

– Хотите, я вас на машине подброшу?

Тагерт усмехнулся:

– У вас что, машина есть? А про меня, стало быть, знаете, что у меня машины нет?

– Да про вас, Сергей Генрихович, в университете все всё знают.

Ситуация была щекотливая. Студенты частенько предлагали подвезти доцента до дома, до метро, куда угодно, но он всегда отказывался: несолидно, да и ни к чему. Пусть маленькая, а все же зависимость. Но этот Паша уже не его студент, ему ничего от Тагерта не нужно («точно не нужно?»), к тому же он прочитал предисловие к словарю! По такому случаю можно было отступить от правил. Любопытно было продолжить разговор: Тагерт надеялся, что во время беседы Королюк еще что-нибудь скажет про книгу.

Старый опрятный «жигуленок» цвета топленого молока был припаркован на Красина. То и дело пытался вступить мелкий дождик, но сбившись, умолкал, возвращался к облачному старту. Двигатель откашлялся и запел ровно. В ближайшем соседстве непогоды Тагерт почувствовал себя в духоте салона необыкновенно уютно. Движения студента были мягкие, уверенные, ясно было, что машину свою он водит не первый год и любит. Тагерту показалось, что он видит приборную доску, оплетенный кожей руль, дирижирующие дворники глазами Павла, и ему, равнодушному к любой технике, увиденное нравилось.

Королюк спросил адрес, предложил проехаться по набережным – длинной дорогой. Мелькали вытянувшиеся во фрунт дома Садового кольца, ветровое стекло то и дело украшали острые ртутные капли, которые у светофоров превращались в изумруды, рубины, янтари, дорога бежала плавно, как беседа.

Студент говорил негромко, доверительность была растворена в самом звуке его голоса. К Тагерту он обращался почтительно, слушал с напряженным интересом, так что латинисту уже казалось неудобно говорить простые вещи: такой интерес собеседника следовало оправдать. Королюк расспрашивал, сколько составлялся словарь, издавали ли в России нечто подобное, хмыкал, услышав фамилию «Дыдынский». Из расспросов выходило, что Тагерт создал нечто уникальное, важное, и это было лестно без лести. Напротив, казалось, масштаб и величие латинского учебника-словаря забавляют студента, Тагерту и это было по душе.

О себе Королюк рассказывал с той же иронией. В Москве он поселился у деда, который прежде был каким-то важным начальником в сахалинском пароходстве. Небольшая квартирка в Бибирево и жизнь пенсионера не подходили к масштабу его прежней работы и масштабу личности. Только в склоках с детьми и внуками дед оживлял свой талант руководителя. Слушая студента, Тагерт понимал, что карикатурный портрет деда нарисован с сердечным теплом и что потешаться над близкими принято в семье на протяжении многих поколений. Возможно, насмешливость была если не единственной, то самой заметной формой любви, доступной студенту.

Остановив машину у подъезда, Королюк впервые посмотрел на Тагерта – до тех пор он неотрывно следил за дорогой. Никаких торжественных слов не сказали ни преподаватель, ни студент. И все же Тагерт чувствовал, что происходит нечто важное, у чего непременно будут последствия – настолько занятные, что хотелось их поторопить.

Многие товарищи Павла относились ко взрослым как к людям ограниченным и налагающим ограничения. Над взрослыми можно посмеяться, можно относиться к ним с опаской, во всяком случае лучше держаться от них подальше, а уж если случится оказаться рядом, то не стоит показывать себя настоящего. Королюк считал такой взгляд детским и поверхностным. Конечно, и среди взрослых встречаются идиоты, но никак не больше, чем среди школьников или студентов. Притом умный взрослый интереснее умного подростка, и слушать умного взрослого – значит обогащаться, а не просто получать удовольствие.

Именно поэтому с некоторых пор Паша Королюк коллекционировал умных преподавателей, доцентов, профессоров. Даже женщин. Взять, к примеру, Валентину Петровну Стрешневу с кафедры теории государства и права. Валентина Петровна умела разрешить любое затруднение без эмоций, одной лишь силой доводов. При этом говорила кратко, не употребляя ни единого лишнего слова. Или Градов, цитирующий наизусть законы Ману и Русскую правду («Аже господинъ бьеть закупа про дѣло, то без вины есть»), умеющий сопоставить события, связать которые мог только ум планетарного охвата. Королюку нравился Прасолов, который на каждом семинаре остроумно честил ельцинский режим, но нравился и профессор Арбузов, доказывающий, что Россия обдуманно и точно движется в направлении европейской цивилизации.

Взгляды педагогов, восхищавших Павла, были несовместимы, но на симпатии это не влияло. Он получал удовольствие от солидарности с лучшими умами как в отважной критике, так и в ощущении правильности и даже почтенности происходящего в стране. Разве не это называется диалектикой?

Тагерт был особым экспонатом Пашиной коллекции. Вокруг то и дело цитировали шутки Тагерта, передавали из уст в уста какие-то легенды и анекдоты о нем. Большинству рассказчиков и в голову не приходило сблизиться с преподавателем. Может, кто и задумается, да тут же махнет рукой: мало ли, дескать, у такого собеседников поинтереснее. Королюк своих сил не переоценивал. Хотел безо всякого умысла засвидетельствовать достойному преподавателю свое уважение.

Это была не просто благодарность, но и подтверждение правильности собственного движения. Он оказался – и неспроста – в вузе, о котором мечтал с девятого класса, и выбор его оправдался: вот какое прекрасное здание, какие отличные товарищи, какая девушка и профессура на высоте. Нет, не случайно он сюда поступил, мечты его неглупы, и все хорошее, что с ним случается, доказывает дальновидность его давней мечты. Конечно, мысли эти не выходили на дневной свет сознания, не разумелись, а подразумевались.

У Королюка множество друзей, и каждого нового друга он числил важным приобретением. В этом ряду Тагерт был ценным поступлением. Сидеть вместе в кафе, затащить робеющего доцента на боулинг, поехать вместе в спортивный магазин за роликами, да и просто гулять по набережным, слушать забавные истории про годы учебы Тагерта, рассуждать самому и вместе посмеиваться над университетскими чудиками (хоть студентами, хоть преподавателями) было приятнейшим нарушением правил.

Глава 10

Одна тысяча девятьсот девяносто девятый

С будущего учебного года в университете вводилась контрактная система. С большинством преподавателей кафедры иностранных языков уже были заключены договоры. Тагерт своего контракта не видел, и разговоров о нем не слыхал. Он знал, что Антонец настроила против него всех своих старых подруг – заведующих кафедрами и профессоров. Проходя по коридору, он иногда сталкивался то с Региной Марковной, то с Еленой Афанасьевной, то с Муминат Эдуардовной. Регина Марковна здоровалась чопорно, как здороваются на дипломатическом рауте с послом государства, которое только что развязало с нами войну. Муминат Эдуардовна отвечала на приветствие отрывисто, отводя глаза в сторону. Сергей Генрихович наблюдал за дамами с иронической приязнью: хорошо, когда старушки дружат.

На дорогах верещала солнечная рябь, неслись куда-то оголтелые ручьи, а Тагерта понемногу обступали тени хмурого заговора. Он никак не мог сосредоточиться на растущей опасности: уж больно все хорошо. Год охапками бросает под ноги удачу к удаче, победу за победой. Вышел словарь, программу увеличили вдвое, пригласили на конференцию в Рим. А улыбки студентов? А переглядывание студенток? А интервью на «Радио Да»? Он просыпался рано и набрасывался на новый день, понимая, что все успеет, но времени все равно не хватит: для такой жажды жизни нужна жизнь побольше.

Мог ли он сейчас бояться Антонец и ее пожилых товарок? Не мог, потому что был счастлив. Ему не верилось, что при той всеобщей любви, в которой он купался, с ним случится что-то плохое. Знал, что его любили и на кафедре. А как иначе? Разве не он примирял детей кафедральных тетушек с ненавистным образованием? Не к нему ли эти тетушки ходили жаловаться, советоваться, благодарить? Материнский инстинкт и благодарность – они тоже на стороне Тагерта.

На последнюю неделю мая назначили заседание кафедры, а счастье не убывало. Но за несколько дней перед заседанием до Тагерта дотянулось беспокойство. Несильное, но до самой глубины. Может, попробовать прорваться к Водовзводнову? Или посоветоваться со стариком Арбузовым, который привечал латиниста, но и про паутину Антонец мог знать немало?

На прием Сергей Генрихович записываться не стал: хватит мелькать в приемной, да и не примут его так скоро. Арбузов вторую неделю был на больничном. Тагерт не верил в знамения, но спокойнее не стало. Дня за три встретился в коридоре главного корпуса Нуанг Кхин. Как и всегда, Кхин – наилучший прибор для замеров любви руководства. Завидев маленького круглоголового кхмера, Тагерт включил внимание на полную мощность. Нуанг Кхин тоже заметил латиниста. Он не сбился с шага и не нырнул в ближайшую аудиторию – уже хорошо. Идя навстречу Тагерту, он не отвел глаз, не ускорил шага. Нуанг глядел Сергею Генриховичу в лицо и еле заметно кивал. При этом Кхин, идол восточной приветливости и дипломатического радушия, не улыбнулся. Таким суровым Тагерт не видел кхмера никогда. Кивнув в последний раз и притронувшись теплыми пальцами к руке латиниста, Нуанг засеменил дальше по коридору, мелькнул в оконном отсвете и исчез.