Михаил Нисенбаум – Лис (страница 42)
Вечером на коньковской кухне, тесной, как телефонная кабинка, Тагерт сел у окна и принялся чертить на листке бумаги престранную таблицу (соседи ушли в гости, и на несколько часов дом перешел в его распоряжение). Три колонки были озаглавлены «Непримиримые», «Марево», «Друзья». В левую колонку Сергей Генрихович вписывал тех, кто точно проголосует за его изгнание, в среднюю – о ком толком ничего не скажешь, в правую – своих сторонников на кафедре. В заоконной летней недотьме акварельно плыли воображаемые лица, кофты, прически, пряди табачного дыма. Четыре человека из восемнадцати легко отправят его хоть на улицу, хоть на плаху. Тагерта передернуло. Перо перескочило в правую колонку, к друзьям. Елизавета Ямскова с коротко остриженными седыми волосами, в поповских круглых очках. Она и ее дочь-второкурсница по очереди ходят к нему жаловаться друг на друга: мать – на упрямство дочери, дочь – на властное непонимание матери. Тишайшая Наталья Лоскутик, англичанка, Тамара Степановна Карлова, похожая на театральную гадалку: все благодарные родительницы, без малого родственницы, все зовут Сереженькой и смотрят нежно. Воробеева – латинистка. Проголосует за него, но она его подчиненная, голоса латинистов могут и не засчитать. Оксана Урмаева? Бог ее знает. Кранц – точно за него.
Когда все фамилии построились в три шеренги, Тагерт повеселел. Даже если все колеблющиеся окажутся в стане неприятеля, друзей у него больше, заметно больше. Темный взгляд майской ночи потеплел и смягчился.
Воздух пах желтыми облатками тополиных почек. Гуще гудел троллейбус, приветливей сияло небо, а лица прохожих рисовались Тагерту еще более разными, чем обычно. В новом костюме, похожий на жениха, Сергей Генрихович ехал на заседание кафедры, где должны были «рассматривать его вопрос». Доцента смешила эта формулировка: как будто он задавал кафедре вопрос, да такой красивый, что теперь его станут рассматривать. Он знал, что его благодушия хватит для умиротворения всего человечества, включая кафедру иностранных языков и Марфу Александровну, конечно.
Как обычно, преподавательская не вмещала всех преподавателей. Молодые француженки хихикая уселись вдвоем на один стул, а Тагерт и еще один преподаватель-мужчина и вовсе стояли, прислонившись к подоконнику. Чугунные ребра старых батарей, отключенных еще перед майскими праздниками, холодили ноги.
Приметно было, что преподавательницы всех рангов и возрастов рады весне, солнцу и неуклонно приближающимся каникулам. Оживленный щебет всевозможных регистров наполнял преподавательскую до потолка. Последней, в сопровождении своей заместительницы Маховой, грузно опирающейся на палку, вошла и изящно протиснулась к столу воздушная Марфа Александровна. По случаю теплой погоды заведующая оделась в шелковое платье. Шею Марфы Александровны обнимала косынка, а на голове был розовато-сиреневый тюрбан, но не восточный, а венский, напоенный не столько ароматами даже, сколько предчувствием ароматов.
– Товарищи, у нас сегодня на повестке несколько вопросов, – произнесла Антонец тихим оправдывающимся голосом. – Во-первых, итоги семестра, во-вторых, обеспечение учебной литературой, в-третьих, кадровые вопросы.
Тагерт подумал, что Марфа Александровна – неглупая женщина. Чтобы не волновать прежде времени кафедралов, спрятала главный скандал в неприметную коробку словосочетания «кадровые вопросы». Мало ли, какие вопросы бывают. Разумеется, все понимали, чей кадровый вопрос сегодня будет разбираться и что именно этот вопрос – главная причина заседания кафедры. Тем не менее таким же женственно-тихим голосом Антонец неспешно рассуждала об академических задолженностях, о платных студентах, о жалобах методистов, давала слово заведующим секциями, в том числе и Тагерту. Во время короткого выступления латиниста в преподавательской стало совсем тихо. Такой тишины не было, даже когда говорила сама завкафедрой.
Пункт об учебной литературе никого не интересовал: библиотека позаботится. Наконец, деликатно откашлявшись в носовой платок, Марфа Александровна молвила:
– Товарищи. Как вы знаете, с нового года в университете действует новая контрактная система. На сегодняшний день у нас не подписан договор с Сергеем Генриховичем. Университет может заключить контракт на пять лет или на год по рекомендации кафедры. Попрошу коллег высказывать свои мнения.
«Опять умно! – мысленно восхищался Тагерт. – Ни слова о собственном отношении. Что ж, теперь поглядим, чья возьмет».
Сидевшая по правую руку от Антонец Галина Федоровна Махова поднялась, отступила за стул, тяжело опершись на спинку. Заместительница была невысокая, лет пятидесяти дама с короткой прической, с сырым лицом, внимательными серыми глазами (Тагерт вспомнил, что точно такие глаза у дочери Маховой, учившейся у него три года назад; дочь была поздним ребенком). Перед тем как заговорить, Галина Федоровна быстро взглянула на латиниста и больше уж на него не смотрела. Мы все знаем о заслугах Сергея Генриховича, сказала Махова, но сегодня, товарищи, речь о другом. Сергей Генрихович посягнул на авторитет заведующего кафедрой, а значит, и ко всем нам проявил вопиющее неуважение. Решение об изменении учебной программы через голову Марфы Александровны – пощечина всему университету. Мы не можем продолжать сотрудничество с господином Тагертом, иначе нужно забыть обо всех ценностях финансово-юридического вуза: о порядке, дисциплине и взаимном уважении.
Пока Махова ворчливо-монотонно произносила свою речь, Тагерт смотрел на нее с такой благожелательностью, точно каждое слово Галины Федоровны доставляло ему искреннее удовольствие. Изредка он обводил взглядом комнату, на мгновение задерживаясь на своих сторонниках. Встретиться глазами получилось только с Оксаной Урмаевой, да и та не ответила на его улыбку.
Следом слово взяла Зарубина, всегда начинавшая разговор с предметов, какие заведомо не могли никого обидеть: с показаний гороскопа или жалоб на собственную мигрень. Говорили, что муж дамы – генерал МВД, друг ректора и что именно благодаря этой дружбе Алина Петровна устроилась на кафедру. Генерала того, впрочем, никто никогда не видел, может, и не существовало никакого генерала, и была Зарубина замужем за директором химчистки. Во всяком случае, Алина Петровна умела подружиться со всеми начальниками, какие только нашлись в ГФЮУ: с проректорами по учебной и научной части, с деканами, их заместителями, с председателем месткома, ученым секретарем и старшим диспетчером. Было ли дело в ее готовности соглашаться и услужить, в прелестной светской улыбке или в муже-генерале, неизвестно. Зато точно известно, что если декана снимали и заменяли другим, Зарубина в считанные дни становилась другом нового руководителя, а с прежним хоть и не ссорилась, но уже не дружила, а только вежливо приятельствовала на расстоянии.
Приподнявшись со стула, обведя взглядом коллег и виновато улыбнувшись, Зарубина сообщила, как велика всеобщая и ее личная любовь к заведующей, какая это превосходная женщина, какой пример для восхищения – тут Алина Петровна прибавила, что мечтала бы хоть немного быть похожа на Марфу Александровну в положенное время. И она, Зарубина, отказывается, да-да, решительно отказывается представить, как интеллигентный вроде бы мужчина Сергей Генрихович решился нанести обиду такой женщине, через голову которой проскользнул в ни о чем не подозревавший – уж ей это известно – ректорат.
В преподавательской сильнее запахло духами. Тагерт продолжал улыбаться, хотя улыбка его мало-помалу менялась. Так меняется образ огня в зависимости от того, что именно горит. Сергей Генрихович терпеливо ждал, когда раздастся первый голос его сторонника.
Не меняя выражения лица, Марфа Александровна приглашала выступать заведующих секциями, членов месткома, затем самых опытных, за ними – проштрафившихся и желавших загладить вину. Никто не одобрял поступок Сергея Генриховича, ни один человек не сказал ни про новый учебник-словарь, ни про научные конференции, ни про статьи, ни про укрупнение курса, ни про факультатив, созданный Тагертом. Говорили только про некорректное поведение, про вопиющее нарушение субординации, про неуважение к авторитету кафедры и лично Антонец, а значит, о презрении к своей работе и наплевательстве на ректорат. Ни одна из выступавших не могла обойти вниманием возмутительный шаг через голову Марфы Александровны.
Вспоминая длинный перечень коллег-друзей, Тагерт пытался переглянуться то с Олесей Павловной, то с Тамарой Степановной, но поразительным образом в крошечной комнате все его сторонники ухитрялись миновать латиниста, ни разу не задев его взглядом.
Наконец, Марфа Александровна дирижерским жестом подняла Тамару Степановну Карлову, и та встала, оправляя подол легкомысленной цветастой юбки. Видно было, что Карлова поднимается, откашливается и даже находится в преподавательской без особого удовольствия, а выступать ей и вовсе неприятно. Взглянув на Марфу Александровну, Карлова молвила:
– Сергей Генрихович работает на кафедре давно. Он всегда казался мне человеком… э-э-э… тонким, что ли. Я не про комплекцию, коллеги, а про душевную деликатность…
Тагерт слушал это предисловие с нетерпением, ожидая, какие разительные слова Тамара Степановна пустит в ход, чтобы загипнотизированные ораторы очнулись и были посрамлены. Карлова может, это Тагерт знает наверное.