Михаил Нисенбаум – Лис (страница 121)

Среди фотографий, хранившихся в кафедральном шкафу, было штук десять крупных отпечатков, оставшихся с позапрошлого года. А кто фотограф, уже и не вспомнишь – Юля? Андрей? Забыл. Похоже, его окликнули на выходе из зала, он поворачивается, улыбается, поднимает руку в прощальном приветствии. То, что нужно.

Тагерт решил изготовить несколько плакатов и развесить их по университету. Никаких слов – только фотографии, изображающие счастье, те самые, где он со студентами в классах, на репетициях, во дворике, в электричке, в лесу. Вся его жизнь, почти вся.

Десять листов ватмана, свернутых в рулон, банка сапожного клея, толстая пачка фотографий. Принести это домой незаметно никак невозможно. А если бы и удалось – запах клея не утаишь. Тем не менее Тагерт собирался наклеивать фотографии сам. Лия ревновала его к другим студентам, зачем дразнить человека? Сейчас ее не было дома, и Тагерт решил, что успеет изготовить один-два плаката. Он застелил кухонный стол газетами, долго разглаживал пружинящий лист, двигал фотографии по бумаге, пытаясь найти наилучшую композицию. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа – точно в железной норе повернулся на другой бок стальной жук.

– Ты пьешь волшебный яд желаний? Тебя преследуют мечты?

На Лииных щеках горел нежный румянец, на плечах и вороте шубки блестели растаявшие снежинки. Сняв шубу и помогая раскутать платок, он не удержался и обнял ее, вдыхая тепло распеленатого тела.

– Ты же меня безумно любишь? Безумно? – Лия повернулась к нему и требовательно смотрела снизу вверх.

– Ты знаешь.

Она высвободилась из объятий и двинулась на свет, горевший на кухне.

– Сережа, что это?

Тагерт принялся смущенно объяснять.

– А я тут есть?

– С тобой же мы не расстаемся.

Она снова посмотрела на него, как минуту назад в коридоре – испытующе.

– Я забираю документы из университета.

– Что?

До Тагерта не сразу дошел смысл сказанного. Несколько мгновений он ошарашено смотрел на собственный прощальный взмах с большой фотографии.

– Лия, зачем? – пробормотал он, но тут же перечеркнул сказанное: – Нет, я понимаю зачем, просто стоит ли?

Тагерт чувствовал, как в маленькой кухне толкутся, раскрываясь, десятки соображений, которые не могут уместиться ни в голове, ни в этой минуте, но при всей невозможности продолжают прибывать, шириться, расшатывая мысли и стены. Конечно, Лиин шаг – единственный возможный в сложившихся обстоятельствах. Кто-то посторонний, чужой вполне может остаться в университете, из которого вытеснили, выдавили его, Тагерта. Кто-то продолжит учиться у тех людей, которые запрещали его книгу, писали доносы, голосовали за его увольнение. Никогда не решить окончательно вопрос, какая степень близости к злу, которого лично ты не совершаешь, делает тебя ответственным за него. Журналист, который работает в газете и пишет, положим, рецензии на новые спектакли, романы, фильмы – и хорошо пишет! – до какой степени он отвечает за колумниста, который на соседней полосе, а то и в другом номере газеты призывает дать тюремный срок тому, кто оскорбляет его верноподданические чувства? Должен ли этот прекрасный журналист-театровед уйти в другую газету – если такая найдется, – где все авторы и даже главный редактор – его единомышленники или хотя бы порядочные люди? Или ему достаточно самому не писать ничего бесчестного и бесчеловечного? Но если он такой чистоплюй, который не терпит в ближайшем соседстве подлецов, может ли он позволить себе жить в стране, которой правят деятели похуже, чем его товарищ-колумнист? Платить налоги, идущие в том числе на беззакония, мириться с продажными судьями и бандитами-полицейскими? Или нужно уехать из страны – куда? Хорошо бы на планету Венеру, но там нет работы и кислорода.

И все же, останься Лия в университете, как Тагерт это принял бы? Она решила все сама, без объяснений, без обид – и отчего же теперь он недоволен? Потому что это неудобство, и придется о чем-то хлопотать и беспокоиться?

– И как теперь? Как же твой диплом?

Они стояли над столом, где на листе ватмана уже лежали неприклеенные снимки.

– Хочешь, я помогу тебе клеить фотографии? – предложила Лия, улыбаясь.

– Помоги.

– А ты тогда помоги мне перевестись в МГУ.

Тагерт растерянно посмотрел на жену. Минуту назад он узнал о ее отчислении, а теперь – что именно он должен… И куда! В МГУ!

– Конечно. Разумеется. Если это в моих силах.

– Мужчина, который смог получить меня в жены, в силах сделать что угодно. Например, поцеловать меня немедленно.

– А можно медленно?

– Нет! То есть да. Запутал, окаянный.

Уже получены деньги и трудовая книжка, сдан пропуск, а плакаты все еще не готовы. Теперь расклеить их по университету Тагерт не мог, как не мог и отказаться от замысла, который мысленно воплотил много раз. Чего он ждал? Слез, протестов, звонков? Нет, только одного: пусть как можно больше людей знают о его уходе и о том, что этот шаг сделал он сам. Кто-то спросит, что же случилось, некоторые добьются ответа. Что же изменится? Наверняка ничего. Разве только что-то в головах тех немногих, кому важно понимать, как устроен окружающий их мир. Вероятно, плакат – его последний урок. Хотя какой же это урок без объяснений причинно-следственных связей? Сентиментальность? Ну да, почему же не рассказать людям, которых любишь, как жаль с ними расставаться?

Но время упущено. Теперь плакаты может расклеить на этажах кто-то другой. Кто? Кого попросить о такой услуге? Про Пашу Королюка Тагерт не думал: мало того, что откажется, так еще начнет разубеждать, разгорится никому не нужный спор – ну его, этого Пашу. Нужен кто-то из студентов, причем из таких студентов, кто на хорошем счету у начальства. Которым этот поступок не повредит. Мол, преподаватель попросил, для чего – не знаю.

Среди бывших актеров «Лиса» таких нет: эти парни не отличники, сессии сдают с опозданием, их лучше не трогать. Валера Байярд сразу согласится, но ему это наверняка навредит. Андрей Чадов? Он в прошлом году получил диплом. Девчонок просить не стоит. Они не откажутся, но разговор выйдет чересчур соболезнующий – такой разговор ему сейчас не нужен. Дойдя в телефонной книге до строчки «Горецкий Миша», Тагерт остановился. Пожалуй, Миша – наилучший кандидат. Он не отличник, но член Союза студентов, кажется, даже один из руководителей. Его все любят за дурашливую жизнерадостность, легкость, готовность участвовать в любом общем деле, потому что если собрались многие, значит, дело не может быть плохим.

Тагерт набрал номер и на середине первого же гудка услышал веселый голос:

– Здрасьте, Сергей Генрихович. А когда следующая «Дефиниция»? Приведу вам пару новых фанов философии.

С приятной горечью Тагерт отвечал, что следующей «Дефиниции» не будет, что он ушел из университета и просит ему помочь попрощаться со студентами. Горецкий, ни о чем не расспрашивая, согласился сразу:

– Конечно, сделаю. А может, давайте соберем Союз студентов, организуем, не знаю, письмо или собрание?

– Нет, Миша, не надо письма, все уже решено, ничего не изменить. Как передать вам плакаты?

Дав отбой, Тагерт подумал: почему он не рассказал о запрете учебника? Почему не согласился на то, чтобы в его защиту выступили студенты из Союза? Если ты просишь студентов об участии во взрослом деле, почему не относишься к ним как ко взрослым? Но Союз студентов – это же в основном комсомольцы ректората. Только наивный Миша Горецкий может воображать, будто в конфликте Тагерта с начальством Союз примет сторону Тагерта. Стоит Мише обратиться к этой публике, он сам окажется за бортом, хорошо если только за бортом Союза. Ну а стоит ли тогда вообще расклеивать эти плакаты? Тагерт прошелся по комнате от окна к шкафу и обратно. Серое субботнее небо казалось пасмурным навсегда. Все-таки стоит. Молча исчезнуть теперь равносильно признанию, что его выставили за дверь и он послушно подчинился. Что выставили его не просто так, а за какую-то провинность: какую, они же и объяснят.

В понедельник рано утром они встретились на «Баррикадной» в центре зала. То и дело Тагерт отвечал на приветствие студентов, спешащих на пары. Они спешили, он нет. Спешил и Миша Горецкий, поэтому Тагерт передал ему свернутые в толстую трубку плакаты и обещал позвонить вечером. Горецкий старался выглядеть сочувственно, но не мог сдержаться и светился своей обычной дурашливой ухмылкой. Попрощавшись, Тагерт сел в поезд в сторону Кузнецкого моста: дальнейший путь лежал на Воробьевы горы, где он договорился о встрече с Тищенко, деканом юридического факультета, с которым они заканчивали МГУ в один год.

Выпавший накануне снег лежал на обочинах, но черный асфальт блестел подтаявшим льдом. По дороге ко Второму гуманитарному корпусу навстречу Сергею Генриховичу тоже попадались студенты, но никто здесь не узнавал его и не здоровался. Он шел по аллее мимо зимних яблонь, старых, знакомых еще со времен учебы. На ветке одного из деревьев висело красное яблоко. Как оно удержалось до декабря, несмотря на ветреные дни, птиц, перепад температуры? «Анахронизм, вроде латинского языка… Если зерно не упадет и не умрет, то останется одно… Ты бы еще шумерскую клинопись придумал изучать и преподавать. Но разве латынь бесплодна? Разве это не дело живых? Это как “Отче наш” – слова двухтысячелетней давности. Разве их пора забыть? А Exegi monumentum?[41]»