Михаил Нисенбаум – Лис (страница 123)
На другом конце фыркнули.
– Миша! Я благодарен вам за отвагу и за помощь. Прошу прощения, что все это обернулось такими тревогами… Но то, что вы сделали, важно и для меня, и для всех моих учеников. Надеюсь, никаких серьезных последствий для вас не случится – все-таки вы несомненно положительный герой и любимец публики.
– Да ну, Сергей Генрихович, не за что. Мне кажется, пронесло. Но почему они запретили ваш учебник, все равно не вкуриваю.
Дав отбой, Тагерт долго мерил комнату шагами. Хорошо, что эта история не повредила Мише Горецкому. Немного странно, что он так и останется в этом комсомольском Союзе студентов, но это не Тагерту решать. Интересно, чего это они так переполошились? Чего испугались? Его фотографий со студентами? Таскали бедного Мишу аж к самому проректору. И зачем нужна была эта разъяснительная беседа с рассказом про выговоры и романы? Неужели они думают, что такими беседами смогут изменить память о нем? А вдруг и правда смогут? Выходит, плакаты попали в самую точку. Тагерт пытался успокоить себя, но получалось плохо, как если бы его правота была сделана из недостаточно прочного материала.
После второй пары, когда Павел Королюк почти успел обо всем позабыть, явилась лаборантка Риммочка. Интересная такая эта Риммочка – только что кокетничает с тобой, глазки строит, а через минуту, глядите, она уже должностное лицо, какие там глазки. Вас, говорит, Павел Александрович, завкафедрой хочет видеть. Ну да, он опоздал к первой паре на сорок минут, пробки, что тут поделаешь?
Заведующего, профессора Древомыслова, Павел любил: настоящий ученый, автор целой библиотеки книг, четыре языка – старая школа. И всегда уважительный тон, притом если что-то считает правильным, может отстоять, не повышая голоса, одним лишь авторитетом и силой доводов. Павлу, как и другим молодым преподавателям кафедры, покровительствует, но без послаблений. Хороший! И как неприятно, что именно перед ним Королюк подставился под пескоструй.
– Мне звонили из деканата, Павел Александрович, говорят, не первый раз такое серьезное опоздание. Я так же не люблю дисциплинарных разговоров, как и вы. Но сорок минут – это же половина пары. То есть половина материала не обсуждена или обсуждена второпях. Словом, не стоит так. Не нужно… Иначе выговор мне, выговор вам, удар по кафедре.
Он кивал, просил прощения, обещал: больше никогда. Неприятно, но не смертельно. Его пары закончились, надо ехать на фирму. Вот только кофе он утром так и не успел выпить, теперь чего уж, можно в университете. Сдержанно попрощавшись с лаборанткой, Королюк направился в буфет. Перед входом в крыло, где располагаются студенческая столовая, кафе для преподавателей и буфет, он задержался. У двери не вполне ровно висел ватманский лист, сплошь заклеенный фотографиями. С самой большой махал рукой Сережа Тагерт, на остальных тот же Сережа улыбался в разных студенческих компаниях. Типа выставка: «Мой любимый преподаватель». И не лень было клеить. Вся эта история с увольнением – какая-то театральная постановка, ей-богу. Вот ему, Павлу Королюку, сейчас тоже сделали выговор. И что теперь? Обижаться, дверью хлопать? Тагерт – неплохой преподаватель, мог бы и дальше работать. Нет, уперся в свой словарь. Надо все-таки отделять главное от второстепенного. Я могу здесь принести пользу, учить новые поколения профессии, заниматься наукой. А что кто-то из начальников удила закусил – ну потерпи пару лет, в России надо жить долго.
Кофе казался кисловат, и Королюк снова принялся думать о Риммочке, выговоре и первой паре. Чтобы не опаздывать, надо отказаться от машины. Но какой смысл отказываться? Для чего тогда свой автомобиль? Как-то он выехал за час до пары – и что же? Как назло, дороги оказались свободны, он приперся за полчаса до начала. Идиотизм!
Когда он выходил из буфета, плаката уже не было. «Фанаты унесли», – иронически подумал Павел и почувствовал кислый привкус во рту. Видимо, придется позвонить этому Сереже, подумал он с неудовольствием.
Он набрал номер Тагерта уже вечером, когда большой опен спейс департамента опустел.
– Сегодня видел тебя в университете, – мягко начал Королюк.
– Галлюцинируешь понемногу? – голос Тагерта звучал насмешливо.
– Ты помахал мне рукой, а потом тебя сорвали враги.
– Понятно. – Собеседник не поддержал шутливого тона. – Как дела?
Королюк спросил, сам ли Сережа развешивал свои плакаты. Он знал, что не сам, знал, что с прошлой недели Тагерт лишился университетского пропуска, но решил задать вопрос: интересно, что за поклонники остались у Сережи в университете. Тагерт отвечал: помог один студент-второкурсник. Павел спросил – вроде с удивлением:
– Студент? Хм. А ведь за такое ему и по шапке могли, пожалуй… – Не удержался и прибавил: – Ты сам-то не понимаешь? Взрослый вроде человек. Так подставить парнишку.
Молчание на другом конце линии. На всякий случай Паша решил свернуть на другую тему:
– Чего теперь мыслишь делать? Такого спеца в любом институте с руками, по идее, оторвут.
Однако Тагерт не спешил переходить к новому предмету:
– Что же, я тебе, Паша, отвечу. Ты за парнишку переживаешь? Понимаю, у меня самого на душе кошки скребут. А на кого мне надеяться? На тебя? На других моих бывших учеников, которые нынче преподают в университете? Куда там. Вы делаете вид, что ничего не произошло. Это, знаешь, как стадо коровье: задрали волки теленка, остальные чуть отошли и щиплют травку на той же лужайке.
– Ничего себе теленок! – начал было Паша, но Тагерт его перебил:
– Но мало того, что вы за товарища, за друга – мы ведь друзья, верно, Паша? – не заступитесь. Уйти в знак протеста всем вместе из университета? Куда там! Вы-то здесь причем? Будете дальше пастись, не мыкнете.
– А ты бы хотел…
– Мало того! Ты еще отчитываешь меня за то, что я позволил мальчишке проявить отвагу и солидарность, которых нет у тебя. Ни у кого из вас нет. И ему с этим жить дальше, поверь, гораздо легче, чем тебе без этого. Хотя нет, все это самообман. Тебе тоже будет легко.
Пока Сережа говорил, сильнее всего Павла задело не то, что его обвиняют в малодушии и лицемерии. Больно было сознавать, что Тагерт, оказывается, не считает его другом. Это выглядело как предательство, нарушение каких-то клятв, никогда не принесенных, но подспудно ощущаемых. Тагерт разговаривал с Пашей как взрослый, причем именно как чужой взрослый, словно в течение долгих лет он, Паша, не сделал столько всего для их дружбы. Вертелось и готовилось вылететь возражение: мол, что же ты вместо себя отправил на подвиг пацана. Но в последний момент вспомнил вдруг, как Тагерт ходил к Водовзводнову хлопотать за Петюню, когда тот готовился поступать в университет. Ни за что Паша не хотел бы, чтобы сейчас Тагерт срезал его этим козырем. Потому как тогда выходило бы, что все ради друга в нужный момент переступают через свою неохоту и страх. Все, кроме него, Павла Королюка. Поэтому он спокойно произнес:
– Что ж, Сергей Генрихович. – Он совершенно непроизвольно перешел на «вы», как бы возвращаясь в то время, когда Тагерт был его преподавателем. – Желаю вам удачи и всего наилучшего.
Дав отбой, он посмотрел на телефон так, словно это был вовсе не телефон, а вагон, в котором катилась в тартарары – «и … бы с ней!» – целая огромная эпоха, которую сентиментальный болван вроде Тагерта называет «молодость».
По многолетней привычке Тагерт проснулся рано. Еще не рассвело и долго не рассветет – предел декабря. Он осторожно выскользнул из постели – Лии ехать к десяти, пусть поспит человек.
Целую неделю он оставался дома. Устраиваться на работу перед Новым годом не стоит даже пытаться, он займется этим в январе. Казалось бы, наслаждайся внезапными каникулами: высыпайся, читай, ходи по театрам и выставкам, зови гостей или езжай в гости. Но Тагерт безотчетно пытался заместить работу какими-нибудь обязательными делами, словно чувствовал вину за непредвиденную свободу. Он собирал документы на загранпаспорт, отвозил Галину Савельевну в поликлинику, сдавал в ремонт монитор, занимался стряпней, а в паузах переводил Тертуллиана.
На кухню, потягиваясь, вышла Лия в синей шелковой пижаме, украшенной солнцами, лунами и улыбающимися облаками. Она уткнулась в мужа сонным поцелуем, словно хотела доспать хоть несколько минут в объятьях.
– Если бы мне можно было оставаться дома, я бы не покидала постель и тебя. А ты? Спал бы и спал.
– Жизнь есть сон. Хочу проснуться.
Лия прижалась крепче и теплым дыханием сказала:
– Ну не грусти, не надо. Я скоро к тебе вернусь.
Из всех способов наладить настроение сегодня был доступен один. Тагерт всегда прибегал к нему, когда мыслей становилось слишком много и они путались, точно рыбацкая леска. Нужно навести в доме порядок, притом непременно избавляясь от ненужных вещей. Он перебрал платяной шкаф, освободив несколько деревянных треугольников от старых рубах – белых и клетчатых. За окном проморгался рассвет, и на пол легла щепка розового глянца.
Труднее всего изгонять книги, даже те, что точно не станешь перечитывать никогда. Их набралось с десяток, но Тагерт точно знал, что освободившиеся пазухи долго пустовать не будут. Нет, сделанного недостаточно. Он распахнул дверцы антресолей, где хранилось сосланное в забвение, от чего по разным причинам не хватало сил избавиться навсегда. Антресоли были чем-то вроде маленького чердака. «Вот идеальное место для скелетов», – подумал Тагерт, спуская на пол тяжелые картонные коробки.