Михаил Нисенбаум – Лис (страница 124)
Он стирал с картона тонкую пыль, делал паузу и заглядывал внутрь. Господи, для чего здесь этот сломанный принтер? Долой! Кто станет есть из этих щербатых тарелок с двойным золотым ободком? Надо оставить их внизу, у входных дверей – кто-нибудь увезет на дачу, будет из них есть щербатыми ложками. О боги, сколько грусти в ненужных вещах! Сколько прощального укора! А это что? Распечатав очередной короб, Тагерт обнаружил какие-то тетради, стопки исписанной бумаги, полупрозрачные папки с машинописными листами. Не может быть! Картонка была доверху набита ископаемыми его студенческой жизни: курсовые, выписки из книг, тетради с конспектами, запасной экземпляр дипломной работы. Бледные машинописные буквы из третьей копии: «Стоические корни философии Цицерона». Прочитал половину наугад раскрытой страницы. Нет, это невозможно: что за язык, что за надменной наукообразие. Румяный мальчик, нацепивший профессорские очки, играет в книжного червя. Выбросить? Нет, не сегодня, когда-нибудь потом. Тетрадь по сравнительному языкознанию. Вот на полях тщательно заштрихованная синей шариковой ручкой бычья голова, на одном из рогов звездочка. Тагерт вспомнил профессора Широкова, его размашистые жесты и столь же размашистые метафоры, изящную трость. Почему Тагерт рисовал на его лекции? Точно не от скуки. Скорее, захватила какая-то мысль и, следуя за ней, он рисовал этого минотавра. Что за мысль? Куда она вела?
Тагерт уже собирался закрыть коробку, но заметил втиснутую сбоку папку из мутно-алого пластика. Он не без труда извлек ее из теснин – папка сопротивлялась. Какие-то рукописные листочки. Что это? Боже. Его юношеские стихи, так вот они где! Сколько зачеркиваний, листок там и здесь точно изрыт чернильными ямами. Варианты слов – по три над строкой, по три под ней.
Он вспомнил, как писал в библиотеке во время сильного снегопада, не разжимая зубов, почти не дыша. Тут рука, державшая на весу папку, удивилась необычному ощущению: что тут, в уголке? Это не бумага. Маленький плотный прямоугольник, вроде плоской коробочки. Он перевернул и потряс папкой, и на диван выпала крошечная темно-синяя книжка. Стертой позолотой на ней было оттиснуто: «Студенческий билет». Тагерт почувствовал, как больно оживает сердце. Его студенческий, потерянный тысячу лет назад, нашелся. В счастливой перемотке бешено проносились кадры обеих его жизней – прежней и новой, тоже, впрочем, оставшейся позади.
Весть из прошлого? Нет, послание из будущего. Значит, опять учиться, опять нырять в незнаемое, не умея плавать, взмывать в иные измерения, прошибая облака и стены, нарушая, узнавать правила, встречаться с новыми людьми, знакомиться с новыми чувствами и новым собой. «Что же, здравствуй, моя следующая вынужденная юность: возьми меня, я вполне для тебя созрел». Он засмеялся, поднял коробку и задвинул в пробитую отсветом пещеру антресолей.
Черно-белое лицо со студенческой фотографии смотрело ему – то есть себе – в глаза. Он почувствовал небывалую легкость и вздохнул так глубоко, словно мог вдохнуть целую вселенную, а то и две.
P. S
Две тысячи пятнадцатый
Жизнь редко меняется за один день, даже если в одночасье начинаются войны или иные гибельные катастрофы. Говорят, когда войска царя Кира захватили Вавилон, многие жители в течение трех дней ничего об этом не знали и продолжали жить как жили. Когда же нет войны, люди судят о качестве жизни по событиям, которые происходят день за днем. Иные события воодушевляют, другие подтверждают наши представления о миропорядке, а третьи доказывают, что никакого миропорядка нет или этот миропорядок никуда не годится. Соотношение событий, которые обнадеживают или лишают надежды, колеблется день за днем, так что невозможно сделать окончательный вывод, прекрасна жизнь, просто терпима или непереносима. Вдобавок, окружает нас, по большей части, не сам мир, но сведения и слухи о нем.
Отправили в колонию двенадцать ни в чем не повинных людей, команда по биатлону заняла второе место на чемпионате Европы, на Дальнем Востоке взорвался склад боеприпасов. Три семиклассницы убили за гаражами четвертую, но вундеркинд из Махачкалы сделал блестящее открытие в области астрофизики. В магазинах вдоволь продуктов, автобусы ездят по своим маршрутам, в квартирах дали тепло, на кухне пекут блины, где-то играет музыка. По радио передают: в Южнокировске обрушился девятиэтажный дом, уцелевших временно разместили по ближайшим школам. Вот крошечная, ничтожная выборка из того, что случилось в стране за ближайшие сутки. А завтра будут говорить об изобретении вакцины от страшной болезни и о том, как застрелили человека, подозреваемого в краже рулона обоев. Притом те же самые бойцы, убившие человека по ошибке, прежде задерживали и настоящих преступников.
Так какова она, наша жизнь? Легче всего сказать: нет и не может быть однозначной оценки, пока не минует лет сто. Но нам не дано ста лет, мы просто прячемся от понимания, что происходит с жизнью по нашему же недосмотру и малодушию. Тощает воздух, от недовольства люди потихоньку сходят с ума, не в одиночку, а дружно, осуждающие взгляды искрят, точно проводка в пороховом погребе.
Мы же спасаемся, отвлекаясь на предметы, которые вечно хороши, но которым нет до нас никакого дела: выпал первый снег, солнце блеснуло в вечерних окнах, мелькнула синица на ветке с прошлогодним желтым листком, в лесу расцвели медуницы, а там влюбленные целуются на троллейбусной остановке, к которой больше не приедет ни один троллейбус.
Всякое казенное учебное заведение, какое бы звание оно ни носило, чему бы ни обучало и в каком городе ни находилось, непременно является отображением всего государства. В каждом таком зеркале отечество отображается правдиво, но по-своему. Некоторые вузы, к примеру, отображают вчерашний или позавчерашний день страны, некоторые забегают в своем отблеске вперед, большинство же с небольшой задержкой старается держаться сегодняшних фасонов. Правда, и тут есть свои оттенки. Иной заштатный институтишко вроде напрочь застрял в прошлом и обречен тащиться в хвосте прогресса и рейтинга – глядь, а страна так развернула свои эволюции, что позапрошлое внезапно свежеет до самого близкого будущего, и, выходит, отстающие оказываются в авангарде, а разные модернизаторы, следовательно, забрели не в ту степь.
Опять-таки все эти слепки не точно копируют оригинал, но невольно выпячивают разные черты великого прообраза. Положим, один институт воплощает бескрайнюю разбросанность нашей родины, где от одной части до другой вести доходят поздно, плохо или никогда не доходят. Другой – нежность к крепкой вертикали, третий – дремучее, повальное воровство. Это не означает, разумеется, что в первых двух вузах не воруют, а в последнем пренебрегают вертикалями, отнюдь. Вопрос в пропорциях и акцентах.
К очередному Дню Победы на всех стендах ГФЮУ развесили точные копии газеты «Правда» от 10 мая 1945 года с обращением к народу товарища Сталина и, разумеется, с большим портретом генералиссимуса. А за пару месяцев до этого рядом с дверями зала номер один ректор Елена Викторовна Ошеева в окружении проректоров, деканов, главного бухгалтера и руководителей Союза студентов ГФЮУ торжественно открыла бюст товарища Сталина. Небольшой бюст, по сути, бюстик, но на мраморном пьедестале поблескивала золотом надпись: «В этом зале 10 марта 1938 года И. В. Сталин выступил с речью перед делегатами съезда ВЦСПС». В течение последующей недели ГФЮА в знак протеста покинули профессор Арбузов, профессор Древомыслов, два доцента и один старший преподаватель. Известный адвокат Густав Мытник, читавший в университете лекции, заявил журналистам, что нога его не переступит порог заведения, где учат праву и прославляют того, кто право похоронил.
Но эти одиночные демарши никак не отразились на бесперебойной работе университета. Многие преподаватели и студенты одобрили появление бюста и подтвердили, что гордятся прошлым своей страны. На место ушедших профессоров и преподавателей немедленно заступили новые работники: незаменимых в университете нет. В частности, после ухода профессора Древомыслова должность заведующего кафедрой предложена кандидату наук Павлу Королюку. Молодой ученый предложение принял, хотя однажды доверительно посетовал супруге Юлии, что бюсту не рад и об уходе старика Древомыслова сожалеет. Юлия, кормившая в этот момент отбрыкивающуюся дочь, сказала в поддержку мужа: «Собака лает, караван идет» – и ловко увернулась от летящего заряда яблочного пюре, пущенного младенцем. Кстати, Юлия Королюк работает теперь в одной компании с Павлом. В той же компании работают и другие люди, носящие фамилию Королюк: младший брат Петр Королюк и жена брата Наталья Королюк. Потому что друзья друзьями, а по-настоящему положиться можно только на семью.
У Сергея и Лии подрастают сын и дочь. Сына назвали Марком, а дочь – к общему неудовольствию всех родственников, кроме бабушки, – Малиной. Тагерты переехали в огромную квартиру Лииной тетки, которая давным-давно отбыла во Францию, где живет с мужем-демографом в личном замке на берегу Луары. Московские родственники не могут поверить, что у демографа может быть личный замок. Бабушка согласилась пожить с внучкой. Рыба ищет, где глубже, а Галина Савельевна – где громче, говорит Герман Чеграш. Действительно, Лиина бабушка вечно оказывается в эпицентре суеты и многоголосия, словно по уровню и пестроте родного шума приближается к самой живой сердцевине жизни. Фотографии Марка и Малины теперь занимают лучшие места на стене прямо над изголовьем бабушкиной кровати.