Михаил Нисенбаум – Лис (страница 120)

Отец остановился у окна, отвернувшись от Лии. Возможно, не хотел, чтобы дочь видела его непрошеную улыбку.

– Тоже мне, жена декабриста. Мы деньги внесли за год обучения, теперь о них забыть? Не дороговато за красивый жест, учитывая… Ладно, к свиньям, не учитывая.

Чеграш снова принялся ходить из угла в угол.

– Послушай меня. – Голос Лии как бы изменил цвет. – Никогда не понимала жен, которые живут при муже, как декоративные растения, или, не знаю, кошки. У мужа, мол, своя мужская жизнь, работа, а жена у окна вышивает, детей встречает из школы, ногти красит да кроссворды разгадывает. Что там у него случилось? Он мужчина, сам разберется. Разве мама такая?

– А причем тут мама?

– Ну представь, вы бы работали в одной фирме. Тебя бы там подставили…

– Лия!

– Что? Тебя выкинули бы из партнеров или зарубили все твои проекты, вынудили уволиться. Мама осталась бы там работать?

– Лия, ты, пожалуйста, не путай…

– Скажи, осталась бы? – В голосе ее была та настойчивость, которую отец знал с давних пор и от которой невозможно было отделаться никакими хитростями.

– Но что с деньгами?

– За полгода они обязаны вернуть. А я перейду в МГУ.

– Конечно, заждались тебя там.

– Сережа уже договорился.

Чеграш обессиленно сел за стол, неудобно сел, на самом углу и принялся отбивать ногтями какой-то испанский ритм. Лия поняла, что возражений больше не осталось, но случившегося отец пока не принял. Ничего, через полгода она докажет, насколько лучше учится в другом университете, и он смирится, еще гордиться ей будет. Правда, она еще не сказала мужу ни об уходе из ГФЮУ, ни о переводе в МГУ. Да, он хорошо знаком с тамошним деканом, но согласится ли помочь ей? «Если любит, поможет», – почему-то это соображение ее не успокоило.

«До конца недели»… Какой короткий путь до конца нынешней жизни, которую Тагерт возводил, обустраивал, обживал двадцать лет. Только когда твой дом идет под снос, понимаешь, сколько нажито мелочей, которые до сего дня незаметно сливались со стенами, полками, шкафами, прятались в кладовках и там, где обычно спит домовой. Но стоит только начать подготовку к переезду, народец полузабытых вещей вылупляется из янтаря домашнего уюта и смотрит на хозяина с жалобой, с сиротской укоризной. Книги на полке в преподавательской, сменные легкие ботинки, какие-то грамоты, брошюры, распечатки пьесы, накладная борода Одиссея, сотня телефонных номеров в старом блокноте – куда его теперь? И фотографии. Откуда столько фотографий? За учительским столом в окружении улыбающихся студентов, где хотя бы один человек, да скроит из пальцев победную козу; у костра в лесу с гитарой, с бумажками на лбу, на сцене среди молодежи в тогах и туниках, с Пашей Королюком. Почему Тагерт не вклеил их в альбомы, не унес домой? Сначала долго не было места в крошечной коньковской комнатке. Но вернее то, что он считал фотографии неотделимой частью шума здешней университетской жизни, а не реликвиями. Перебирая десятки карточек – весенних, летних, зимних, с лицами, которые давно скрылись из виду или переменились, – он чувствовал, слышал морской плеск такого счастья, от которого слепило глаза и делалось солоно во рту.

До конца недели оставалось четыре дня. Он и прежде понимал, что предстоит расставание. Сколько раз такое случалось? Подходит к концу семестр, минует сессия – до свидания, смешные и любимые, жаль, что так скоро закончилось, еще увидимся – во дворике, в коридорах, в буфете, по пути к метро или из метро. Теперь другое: расстаемся навсегда, в том числе с двориком, с улыбками встречных, с чувством, словно в этой части города тебя знают и любят все. Расстаемся – и надо что-то сказать перед разлукой. Кому сказать? Что-то сделать, а что?

Студенты ничего не знают о его борьбе, поражении, увольнении. У них своя жизнь, свои заботы. Уйдет он – придет другой преподаватель, лучший или худший. Студент и лучшему порадуется, и худшего переживет – мало ли плохих преподавателей, скучных предметов, невразумительных учебников?

И все же уйти молча, ничего не сказав, – как-то не по-людски. В эти дни, входя в аудиторию, он смотрел на учеников иначе: прощание многое открывает в тех, с кем прощаешься. Жаль, а впрочем, еще и забавно, что они ничего не знают. В среду он наконец решился. В конце третьей пары (в той самой группе, где училась Марина Уланова, похожая на ректоршу во дни цветущей юности), вздохнув, он обвел студентов торжественным взглядом и заговорил:

– Не по теме. Сегодня мне нужно сказать вам самые важные вещи. Видите ли, с будущей недели я больше не работаю в университете. Это будет не последний урок, не сведения о грамматике, даже не припасенная на случай житейская мудрость. Должен вам кое в чем признаться. Я имею в виду, это разговор о признательности. Обращаюсь к вам – то есть, с одной стороны, лично к вам, с которыми мы прожили вместе эти полгода… Да-да, и особенно к вам, Хотьков. Извините, никакой друг, никакая подруга не конкурент вашему телефону. Когда вы с ним распишетесь наконец, позовите нас всех на торжество, мы будем кричать «горько» и считать до ста. С другой стороны, к вам – это вообще ко всем первокурсникам, с которыми мы изучали латынь на протяжении двадцати лет. Их здесь нет, но во мне они живут, так же, как и вы, о чем и речь.

Я благодарен всем вам за то, что двадцать лет вы давали мне легко просыпаться к первой паре и каждый август томиться ожиданием начала учебного года. Вы учили меня держать удар, не щелкать клювом, из-за вас я разучился стареть и быть неинтересным. Всякий раз, входя в аудиторию, я встречаю… я встречал некий вызов: настолько ли ты силен, настолько ли умен, есть ли у тебя право проповедовать нам какие-то истины или ты просто пользуешься своим положением? Справишься ли ты с нами, если мы начнем жить в аудитории по-своему, не обращая на тебя внимания? Сможешь предложить что-то более интересное, чем наши эсэмэски, книжки под партой, игры в наладонниках? И, встречая этот вызов, иногда веселый, иногда ожесточенный, я должен был сделать или сказать что-то такое, что заставило бы вас принять всерьез меня, а главное – мою науку, которая без меня останется для вас сухой, непритягательной, непонятной. Такова моя роль – передать свой характер преподаваемой науке.

Вы заставляли меня становиться артистом, четко мыслить и излагать мысли языком, который понятен даже Хотькову, которого я сейчас посередине прощания выгоню за дверь вместе с его невестой…

– С какой еще невестой? – удивился Хотьков, на всякий случай оглядываясь по сторонам.

– Итак, спасибо вам – и всем моим студентам! – за радость жить среди все новых и новых лиц, которые так и остаются во мне, за наши открытия, подначки, за оттачивание во всех нас чувства справедливости, меры и юмора. За юность! За любовь!

Теперь он старался не смотреть им в глаза – боялся несочувствия. Напрасно. Студенты переглядывались огорченно, кто-то говорил: «Как же так?», кто-то: «Не надо, не уходите!» Володя Симонов спросил: «А что случилось?» Они были растеряны, не хотели его отпускать. На расспросы он сказал, что ему запретили преподавать по учебнику-словарю, он с этим не согласен и потому предпочитает уйти. Произнося эти слова, он чувствовал, сколько вопросов оставляет его объяснение, и понимал, что подробностей слишком много: начни распространяться, и превратишься в нудного мелочного педанта. А когда все закончилось, случилось странное. Расходились не сразу, некоторые напоследок толкались у стола, просили передумать, произносили какие-то приятно-прощальные слова. Чувствовались печаль и неловкость, некоторые студенты старались незаметно прошмыгнуть мимо, и Тагерт заторопился уходить. Но тут после всех подошла Марина Уланова, юный двойник Елены Викторовны Ошеевой. Она дождалась, когда остальные уйдут из аудитории и протянула что-то серое, мягкое, тряпичное, Тагерт не сразу понял, что это. Марина – так похожая на Ошееву! – посмотрела на него с каким-то материнским сочувствием:

– Знаете, Сергей Генрихович, я каждую неделю ждала этих пар. Вы, конечно, уже решили. Но если можно, останьтесь.

«До чего же они похожи!» – в который раз подумал Тагерт. Удивительное, неясное чувство охватило его: словно он оказался в потайном рукаве судьбы, где враги превращаются в друзей, где все его понимают, любят, ждут и откуда, разумеется, нельзя, просто глупо уходить. Оставшись в комнате один, он рассмотрел Маринин подарок. Это был пенал в виде тряпичной выдры с застежкой-молнией на мягком животе. Конечно, она решила подарить его в последний момент, это оказалось самая подходящая вещь из тех, что находились при ней: никто из студентов не мог предвидеть сегодняшнего расставания. Вытряхнула в сумку свои ручки, карандаши, разгладила шерстку и понесла ему. Хотела, чтобы он ее запомнил. Как же он был несправедлив, как однобоко воспринимал ее – да только ли ее?

Тагерт обвел взглядом опустевшую аудиторию – столы, исчерченные именами, инициалами, девизами, рисунками, скамьи, где десять минут назад сидели главные люди в его жизни. Вдруг он понял, как поступит с фотографиями из шкафа. Только бы успеть – ведь в пятницу ему придется сдать пропуск. Он еще раз взглянул на пенал-выдру и вышел из комнаты.