Михаил Никитин – Проза жизни или формула счастливого бытия (страница 2)
Осознав аморальность своего поступка, он дал себе клятвенное обещание искупить грех сосиской, но позже. Вообще-то животных он любил, но уж больно наглая рожа была у кота, а тут ещё и похмельный синдром. Именно совокупность этих факторов и привела к небольшому бытовому конфликту. Тимоха с ненавистью из кустов не сводил глаз с Родиона, отчего тот решил уступить территорию пострадавшему и ретировался к соседнему подъезду. Расположившись на лавочке с максимально возможным комфортом, он стал ждать чуда… Других вариантов у него не было.
***
Выскочив из парадной, в некой растерянности после внезапной встречи с Аделаидой, я наткнулся на Родиона, вольготно расположившегося на лавочке, моего одноклассника, но уже давно и глубоко пьющего человека. На аристократически бледном и худом лице в затуманенном взоре читалась глубокая личностная трагедия. Когда-то мы были неразлучны, делили мечты и секреты, а теперь нас разделяла пропасть, вырытая алкоголем и жизненными неудачами.
– Не может быть, второе явление… И у тебя тоже «трубы горят»? Подача водки перекрыта, и в голове трахает и бабахает? – передразнил я Аделаиду Тимуровну, поражаясь этой череде неожиданных встреч.
«Горят, родимые», – тяжело вздохнул Родя. – «А ты, вижу, не рад… А зря. Давненько мы с тобой за одним столом не сидели… Помнишь, как раньше? Как ниточка с иголочкой, везде вместе».
– Как попугаи-неразлучники, – с трагической фальшью в голосе добавил я. – Ты у нас теперь спринтер, протоптал свою синюю тропу и мчишься по ней без оглядки. Опрокинул стакан и в кровать, а мне нужно вкусить каждый миг, я скорее марафонец. Разные у нас с тобой теперь дистанции, – подытожил я с грустью.
– Взгляни на меня с теплотой, но без жалости, – выдавил он. – Спасай, мне тебя сам Бог послал…
– Бахус… бог виноделия…
– Возможно, и он… Лишь бы не Вий, – Родя издал глубокий вздох, сопровождая его легким покачиванием головы, словно пытаясь развеять тени утренних страхов.
– Вий?..
– Да так… Запущенная детская психологическая травма… Мне тогда только шесть лет стукнуло. – неохотно, с сомнением начал Родион, выуживая тягостные воспоминания из потаённого уголка памяти. – Подвыпивший отчим, в один из тех вечеров, когда мать пропадала на смене, вдруг предложил мне сказку почитать на ночь. И не простую, а Гоголевского «Вия». Для пущей атмосферности натянул на свою и без того пугающую физиономию мамин капроновый чулок. Погасил верхний свет, оставив лишь луч налобного фонарика, выхватывающий из мрака лишь страницы книги и кошмарную маску в чулке. Проняло меня тогда до костей. Три недели я спал при свете, и каждый ночной поход в туалет превращался в пытку. А теперь, когда перебираю с выпивкой, по утрам, бывает, просыпаюсь в очерченном мелом ритуальном круге, с томиком Гоголя в руках и провалом в памяти.
– Да уж, ну терапия у тебя, братец, – усмехнулся я. – Как говаривали мудрые римляне в седой древности: «Similia similibus curantur» – подобное лечится подобным.
– Может, мне к психологу обратиться?
– Да нет, уже все безнадежно до не приличия, скорее к психиатру, а возможно и экзорцист понадобиться.
– Языками зацепились, а поприветствоваться рукопожатием забыли, – переключился Родя с неприятной темы и протянул мне дрожащую, как осенний лист, руку. Наконец поймав эту трепещущую ладонь, я крепко сжал ее в дружеском приветствии… В этот момент в сумке вдруг предательски звякнуло.
– Джекпот! Водка! – радостно выдохнул Родион, и в мутных глазах его затлела нежданная надежда.
– Увы, лишь утешительный приз, – сказал я, вкладывая в его ладонь смятую пятисотрублевую купюру. – А это – на серьезное дело, – добавил я, аккуратно похлопав по сумке.
– Ничего и в ранний час есть где взять, была бы звонкая монета. Отличный самогон, живой он руки создателя помнит, а водка что- мёртвая синтетика… тфу – сплюнул Родион. – Как кубинская ручная сигара против сигаретки с ментолом.
– Цель в жизни поменяй… помогу, – предложил я изменить линию его судьбы, направить по иному, более правильному руслу. – Пьянство – непозволительно дорогое хобби, непомерно бьющее по карману и по душевному равновесию.
– Согласен… Пить дорого… А не пить совсем уныло, – грустно улыбнулся он. – Нет жизненных ориентиров, совсем нет. Не вижу смысла в существовании человечества как такового. Для чего влачим мы свое жалкое существование в этом проклятом богом мире? – спросил он и бессильно пожал плечами. И в этом жесте, в этом мимолетном просвете сквозь мутную завесу перегара, я вдруг уловил проблеск серьезности, робкое касание почти отрезвления.
– Эко тебя с бодуна-то приложило, – усмехнулся я. – Значит, не всё еще потеряно, если совесть сквозь мрак пробивается. Веками человечество бьётся над этим вопросом, и в ответ – лишь гулкое эхо догадок. Одни твердят, что в нас – искры божественного пламени, и жизнь – лишь горнило, где мы очищаемся от порочной примеси. Очистился – воссоединился с Творцом, нет – изволь на второй круг шлифовки, пока не выжжешь калёным железом всю налипшую скверну. Другие же видят в нас разумных паразитов, осознанно творящих зло, но не имеющих сил побороть свою тёмную природу. Ну, а большинство просто дрейфуют по воле волн, не утруждая себя тяжкими раздумьями.
– Самое горькое проклятие, которым одарил нас всевышний, пусть и не всех, но, смею надеяться, большинство, – это разум. Этот дар обрекает на мучительное осознание тошнотворной бессмысленности нашего бытия. Кочану капусты проще: солнце светит – и ладно… – Родион изрёк это с тяжёлым вздохом, в котором угасал последний проблеск мысли.
– Не… капуста, она дождю больше рада, – возразил я. – О, а вот и такси приехало, извини, мне пора. А вопрос твой, дружище, сложный, многогранный. Тут на бегу не ответишь, нужно присесть за стол, да как следует покумекать.
***
Такси замерло у подъезда, и, бросив взгляд на водителя, я осознал свою ошибку – дверью ошибся. Но пересаживаться на заднее сиденье казалось уже верхом неловкости. На меня уставилось грубое, словно вырубленное топором из замшелого пня лицо. Волосы на голове, взбитые в подобие незамысловатого птичьего гнезда, явно никогда не знали ласки расчески, да, пожалуй, и прикосновения собственной руки.
"Чистый леший, – промелькнуло в голове, – значит, все-таки они существуют…"
В ответ на мое приветствие таксист подмигнул левым глазом, на что правый, словно в отместку, непроизвольно просемафорил трижды. Левый обиженно выпучился и злобно завертелся. В этот самый миг я понял: кукушка навсегда покинула это гнездо на его голове, и назад уже невернется.
"Покатились колесики", – нараспев проворковал он, и машина плавно тронулась.
– Музыку не желаете? – спросил водитель, обернувшись с лукавой улыбкой.
– Желаю, прежде всего, вашей предельной внимательности, – ответил я, – а музыка… пусть будет. Я не против.
– Запевай! – скомандовал он, с вызовом, не терпящим возражений, – Вячеслав Малежик, сейчас так уже не умеют! – выкрутив громкость на максимум, наполняя салон хрипловатым, щемящим голосом:
"
Вел он машину ровно и уверенно, тихонько напевая себе под нос. Я успокоился и даже отметил два позитивных момента, какая никакая, но все-же славянская внешность таксиста и второй…шансон здесь точно звучать не будет.
Первые утренние лучи подсвечивали золотом трубы и крыши мимо проносящихся домов. Кажется, движешься ты – и тебе навстречу стремиться весь мир.
Апрельское солнце еще не обжигало, но уже ласково согревало, нежно касаясь кожи, как дыхание весны.
***
Мысли вихрем закружились в голове, словно осколки калейдоскопа. В свои двадцать семь, почти четыре года я – круглый сирота, если не считать бывшей гражданской жены, упорхнувшей год назад на поиски новой гавани. И вот, сегодня я мчусь навстречу деду, внезапно и стремительно ворвавшемуся в мою жизнь. Всё моё детство и юность прошли под крылом бабушки, бабы Насти, как звал её в детстве, а повзрослев – Анастасии Георгиевны. Родители ушли рано, оставив после себя лишь автомобильную катастрофу в памяти, да блеклые фотографии. Она была для меня всем: и матерью, и отцом, и бабушкой с дедушкой в одном лице. Где-то на далеком севере обитали еще предки по материнской линии, занятые воспитанием других внуков. Так что, наверное, я не совсем сирота, не такой уж и круглый. Где-то были у меня двоюродные сестры или братья, но связь была разорвана. Ни я ни они меня не искали. Что ж, это так по-русски: вариться в тесном кругу семьи, не выглядывая за его пределы. А на все мои вопросы о деде баба Настя отмахивалась, лукаво поблескивая глазами: "Космический он у нас засланец!" – иногда, впрочем, заменяя последнее слово на более крепкое словцо-"засранец." – "Деньги шлет, и слава Богу…"
Но три дня назад привычный ход вещей нарушил визит элегантного незнакомца. В мой скромный антикварный магазинчик с претенциозным названием «Лавка Древностей» вошел пожилой, но на удивление крепкий мужчина лет семидесяти. Чисто выбритое лицо, словно карта старинных земель, было исчерчено харизматичными морщинами. Копна седых, но еще густых волос венчала голову. Во взгляде плескалась ясность ума, редкость в его возрасте.