Михаил Никитин – Проза жизни или формула счастливого бытия (страница 1)
Проза жизни или формула счастливого бытия
Глава
Глава 1. Толи чудо толи везение…
Суббота. Предрассветная мгла. 4:30. Двор за окном взорвался душераздирающим кошачьим воплем, эхом прокатившимся по каменному ущелью многоэтажек. «Весна… Куклачёв1 тебя забери», – проворчал я, допивая последний глоток бодрящего кофе. Телефон коротко звякнул, возвещая о прибытии машины через пятнадцать минут. Пора, закинув сумку на плечо, я вышел из квартиры.
***
Аделаида Тимуровна не спала. Она слонялась по старой квартире, пропитанной запахом валидола и вчерашних щей. К своим шестидесяти пяти годам она почти растратила остатки былого лоска. Когда-то, в юности, до тридцати лет, она купалась в обожании, мужчины были готовы бросить мир к её ногам. К сорока её привлекательность вышла на ровное плато, к пятидесяти покатилась вниз, а к шестидесяти она осталась одна. Долгое одиночество, жажда внимания, помноженные на подкрадывающееся слабоумие с приступами спутанного сознания и животный страх перед старением, привели к расстройству личности. Стремление удивить, шокировать, пусть даже слегка напугать мужчину, превратилось в навязчивую, безумную идею.
– Я ещё ого-го! Я ещё зажгу! – шептала она, подбадривая себя, готовясь к самому решительному шагу .Обнажиться перед мужчиной казалось самым простым выходом, и это наваждение с каждым днем душило все сильнее. Где-то в глубине души она понимала, что больна, и, побродив по просторам интернета, диагностировала у себя лёгкую форму женского эксгибиционизма2, но к врачам обращаться не стала. Впервые за последние годы у неё появилась долгожданная цель. Выйти на улицу она пока не решалась, значит, действовать нужно было на своей территории, в квартире.
Шальные мысли бешеной белкой закрутились в голове. Первая попытка с курьером провалилась. Пока она дрожащими руками развязывала пояс халата, молодой человек, явно неготовый к подобному перформансу, молниеносно ретировался, не дав Аделаиде довести дело до кульминации.
Второй шанс подвернулся с немолодым, но колоритным сантехником, носившим роскошные, густые усы а-ля Якубович, придающие ему особый шарм. Он явился по заявке из ЖЭКа, чтобы заменить вводной кран.
– Сегодня или никогда, – твёрдо решила она.
– Чаю не желаете? – томно промурлыкала Аделаида в костюме Евы. Зрелище оказалось настолько обескураживающим, что слесарь оцепенел, словно заглянул в бездну глаз Горгоны Медузы3. Усы его взъерошились, как иглы у испуганного ежа, а дыхание, казалось, остановилось. На лице, бледном до синевы, тронутом тенью надвигающегося удушья, медленно распахнулась немая пещера рта. Он судорожно, со свистом, жадно глотнул воздух, словно тонущий, впервые увидевший спасительную поверхность. Громкий и неловкий звук икоты разорвал застывшую тишину. Дрожащие руки принялись неуклюже запихивать инструмент в ящик, то и дело роняя его или бесцельно извлекая обратно. Кое-как собрав свое немудреное имущество, слесарь, словно крадущийся зверь, осторожно обогнул Аделаиду и, пятясь, поспешил к спасительной двери. Глаза его были широко раскрыты и неподвижны, а в голове, спутанно мелькали противоречивые мысли: «Напьюсь… Брошу пить… Бухну как в последний раз… Пора завязывать…» На пороге, заикаясь, он промямлил: – К… к… ключ забыл… За… завтра зайду… Доделаю… – и пулей вылетел за дверь.
Аделаида, ничуть не смутившись произведённым эффектом, лениво прикрыла дверь, на губах её играла загадочная улыбка. "Бедный, бедный слесарь» ,– подумала она – но дверь в следующий раз надо запирать.
Три дня Аделаида Тимуровна парила на крыльях необъяснимой радости. Но к исходу недели тоска, словно липкий саван, вновь окутала её, пробуждая щемящее желание повторить неуловимое. Словно ужаленная, она набрала номер управляющей компании и, не дав себе времени на раздумья, выпалила в трубку возмущенным фальцетом: – «Водоподача безобразнейшая… я на вас в прокуратуру жаловаться буду!» Взволнованная и полная нетерпения, чтобы хоть как-то скрасить тягостное ожидание, Аделаида Тимуровна вставила в проигрыватель старенький компакт-диск с любимой песней и закружилась в танце по комнате. Скорость её вращений, увы, ограничивалась предательскими болями в коленях, но она не сдавалась, самозабвенно подпевая надрывному голосу солиста:
«
Спустя томительный час в дверь раздался настойчивый стук.
– Войдите, – нараспев произнесла она, наспех скидывая цветастый халат.
На пороге стоял сантехник. Он был другим – слегка подвыпившим и не таким обаятельным, как предыдущий. Мужчина долго хлопал маленькими глазками на опухшем лице, свободной рукой периодически протирая их. Долго силился что-то сказать, но лишь беззвучно шлепал губами.
– Извините… обознался, – прохрипел он наконец, пятясь к лестнице с грацией речного рака.
Быстрые и гулкие шаги прогромыхали по лестнице. Аделаиду Тимуровну захлестнула волна ликующего восторга.
Но спустя два месяца в управляющей компании забили тревогу. Сантехники и электрики, словно пораженные внезапным просветлением, бросали пагубную привычку и массово увольнялись. На бесконечные жалобы Аделаиды Тимуровны сначала перестали реагировать, а затем и вовсе пригрозили принудительным лечением в психиатрической клинике.
***
Аделаида, продолжая бесцельно ходить по квартире, всё сильнее ощущала непреодолимое желание обнажиться. Напольные часы пробили пол пятого утра, за окном протяжно протрубил кот, словно призывая её к действию. Распахнув входную дверь, она уверенно шагнула в сумрак лестничной площадки. Быть может, кто-то из забытых богов, а может, и сам Сатана, внимал ее безумной мольбе. Двумя этажами выше хлопнула дверь, нарушая тишину предрассветного безмолвия.
—Только бы мужчина – взволновано прошептала она.
На 3-м этаже меня ждал сюрприз, Аделаида Тимуровна—бабушка эксбиционистка. Томным скрипучем голосом она выдала фразу- «Безобразнейшая водоподача, колонка трахает и бабахает,…» при этом элегантно распахнула банный халат, обнажив тело 65-летней женщины.
– Идите в баню – возмутился я. – Тоже мне «Пыльная роза» – и проскочил мимо.
***
Родион с трудом разлепил веки. Внутри бушевал не просто огонь – адский котел, а руки будто налились свинцом, потеряв чувствительность. С усилием подняв их на уровень глаз, он с изумлением обнаружил, что побелевшими костяшками вцепился в огромный, потускневший от времени медный крест – фамильную реликвию, принадлежавшую ещё его бабушке.
– Черт меня забери! – вырвалось у него.
На одних волевых, преодолевая земное притяжение, с большим усилием ему удалось оторвать верхнюю часть тела от пола. Оглядевшись, Родион обнаружил себя в очерченном мелом неровном круге, рядом валялась разорванная упаковка с надписью «Мелок от тараканов «Машенька» и потрёпанный томик Гоголя.
– Опять «Вия»4 лишку перечитал – пересохшими губами практически без звука прошептал он – пора прикрыть литературный кружок и главное сворачивать с пьяной дорожки – уже в третий раз на этой неделе пообещал себе Родион. Хотя последние три дня он помнил отрывками, а вчерашний вечер был стерт полностью и данных ранее себе клятв он не помнил.
Тихонько с передышками добравшись до кухни, он потушил внутренний пожар прохладной водой из крана. На столе среди грязной посуды, окурков и хлебных корок, за надкусанным и высохшим огурцом пряталась она-стограммовая стопка, до краев наполненная прозрачной как слеза Менделеева водкой. С трудом веря своей удаче, вцепившись в стопку двумя руками Родион начал одновременное движение рук и головы навстречу друг друга, состыковав емкость с ротовой полостью, преодолевая чувства тошноты и стыда, он влил содержимое внутрь. Водка смыла с души липкий страх, но тревога осталась лежать камнем на сердце.
"Для полного душевного равновесия нужно ещё грамм двести… не меньше… по чуть-чуть, с паузами. К вечеру, глядишь, и оклемаюсь", – размышлял Родион. – "На воздух, на поиски…"
Часы на кухне прокуковали 4:30. Сверив время с разбитым смартфоном, Родион отметил: "Однако спешат". Накинув ветровку и кое-как втиснув ноги в кроссовки, он вышел за дверь.
У подъезда, преграждая путь, стоял рыжий соседский кот Тимоха, нагло и с презрением глядя на него своими зелёными очами.
Родион, не колеблясь, грубо отпихнул кота ногой и двинулся навстречу брезжущему рассвету. Не от физической боли, а от глубочайшего унижения Тимоха разорвал сонную тишину пронзительным воплем.
– Тссс, – шикнул Родион, прикладывая указательный палец к губам, пытаясь унять обиженного кота. – Тише ты, поднимешь всю округу, а заодно и свою хозяйку! Нинка та еще стерва… – прошептал он, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки от собственной низости.