Михаил Мясников – Мертвые души 2 (страница 2)
Следующие дни превратились для Тентетникова в настоящий праздник общения, которого он был лишен так долго. Чичиков оказался не просто приятным собеседником, а настоящим виртуозом светской беседы и душевного разговора. Он действовал с филигранной точностью, словно опытный садовник, который знает, какое растение нужно полить, чтобы оно расцвело.
Чичиков понял главное: Тентетников страдал не столько от одиночества, сколько от ощущения собственной никчемности и невостребованности своих идей. Поэтому он предоставил Андрею Ивановичу роль главного оратора. За утренним кофе, во время прогулок по раскисшему парку или вечерами у камина, Чичиков задавал наводящие вопросы и превращался в идеального слушателя.— Вы говорите о системе севооборота? Помилуйте, это же целая наука! А ваши мысли об общинном укладе... Я, признаться, профан в этом деле, но вы заставляете меня взглянуть на русскую деревню совершенно иначе. Ваша эрудиция поразительна!Он буквально зеркалил идеи хозяина, восхищаясь его начитанностью и благородными порывами. Для Тентетникова, привыкшего к тому, что его прожекты называют чудачеством, такое искреннее (как ему казалось) признание было живительным бальзамом. Он часами мог рассуждать о философии и сельском хозяйстве, видя в глазах гостя неподдельный интерес.
Чичиков мастерски создавал атмосферу доверительности. Он постоянно подчеркивал их мнимое сходство.— Знаете, Андрей Иванович, я ведь тоже чувствую себя лишним человеком в этом мире наживы. Все эти чиновники, карьеристы... Им чужды высокие материи. Они смотрят на жизнь как на бухгалтерскую книгу. Мы с вами — другие. Мы ищем смысл, мы думаем о душе.Эта лесть была тонкой и ненавязчивой. Она возводила стену между ними, «избранными», и остальным миром. Тентетников начал видеть в Чичикове единомышленника, брата по духу, который один способен понять глубину его страданий и величие его упущенных возможностей.
Тема генерала Бетрищева и Улиньки висела в воздухе. Чичиков не лез в душу сразу, но постепенно, через рассказы о важности семейных уз и уважении к старшим, он подвел разговор к нужной теме.— Гордость — прекрасное качество, но иногда она служит плохую службу. Жизнь коротка, а старшие часто бывают резки не от злого сердца, а от простоты души. Неужели минутная обида стоит вечной разлуки с тем, кто вам дорог?Эти слова попадали точно в цель. Чичиков не уговаривал, он лишь размышлял вслух, оставляя Тентетникову самому делать выводы. И вывод напрашивался сам собой: гость прав. Его затворничество бессмысленно, оно наказывает только его самого и лишает счастья Улиньку.
На фоне апатичного хозяина подвижность и энергия Чичикова выглядели особенно выигрышно. Павел Иванович не сидел на месте. Он обошел все имение, заглянул на конюшню, поговорил с приказчиком (вежливо, но строго), даже дал пару дельных советов по мелкому ремонту дома. Эта суета, пусть и поверхностная, создавала контраст. Рядом с ним Тентетников чувствовал себя еще более неповоротливым и ленивым, что подсознательно толкало его к активности. Гость заражал своей витальностью.
К концу третьего дня Тентетников уже не представлял жизни без своего нового друга. Когда Чичиков, сидя в кресле после ужина, задумчиво произнес:— Завтра мне бы хотелось засвидетельствовать почтение вашему соседу, генералу Бетрищеву. Говорят, человек он строгий, но справедливый. Да и новости армейские послушать было бы любопытно...Андрей Иванович встрепенулся. В голове его мгновенно сложился план.— К генералу? — переспросил он небрежным тоном, стараясь скрыть волнение. — Что ж, я мог бы составить вам компанию. Давненько не бывал у него. Неловко как-то... Но ради вас, Павел Иванович, пожалуй, нарушу этот глупый обет молчания.
Лицо Чичикова озарилось самой теплой и благодарной улыбкой, на какую он только был способен.— Друг мой! Как я рад! Это будет прекрасный шаг. Вы сами увидите, всё окажется проще, чем вы думаете. А я буду счастлив выступить миротворцем.В эту минуту Тентетников любил Чичикова как родного брата. Он не замечал холодного блеска в глазах гостя, когда тот отворачивался к огню, думая уже не о примирении влюбленных, а о том, как ловчее подобраться к генеральским мертвым душам. Иллюзия дружбы была создана. Дверь в дом Бетрищевых для Чичикова теперь открывалась рукой самого Тентетникова.
На следующий день, после успешной вылазки к генералу Бетрищеву (где Чичиков блистал, а Тентетников лишь молча краснел при виде Улиньки), в имение Тентетникова вернулось некое подобие жизни. Вернее, жизнь вернулась только в кабинет хозяина, где теперь постоянно пахло дорогим табаком и звучал бархатистый голос гостя.
Чичиков понял: чтобы окончательно поработить душу этого «коптителя неба», мало просто слушать — нужно стать его рупором, апологетом его несбывшихся мечтаний. И он начал с главного — с бумаг, что пылились на столе.
— Андрей Иванович, друг мой! — воскликнул Павел Иванович как-то вечером, взяв в руки одну из тетрадей в потертом кожаном переплете. Он надел пенсне, которое носил скорее для солидности, чем по необходимости, и углубился в чтение. Тентетников замер. Это были его «Записки о фундаментальном переустройстве земледелия» — плод бессонных ночей и горьких разочарований.
— Помилуйте... — смущенно пробормотал хозяин. — Это же так, черновики... Бесплодные фантазии. Я пытался применить здесь теорию разделения труда, но наш русский мужик...
— Вздор! — перебил его Чичиков, отрываясь от чтения. Глаза его горели неподдельным энтузиазмом. — Как вы можете так говорить? Это же гениально! Вот здесь, смотрите: «Введение системы артельного возделывания технических культур». Вы опередили свое время минимум на полвека! Да за такие мысли вас должны носить на руках!
Тентетников недоверчиво посмотрел на гостя, ища в его лице следы насмешки. Но видел лишь искренний восторг.— Вы читали Жан-Жака Руссо? Нет? А ведь ваши идеи перекликаются с ним! Естественное право человека на свободный труд, облагороженный просвещением! Вы предлагаете не просто заставить мужика работать, а заинтересовать его! Дать ему долю в прибыли! Это... это гуманизм высшей пробы!
Чичиков вскочил и начал ходить по кабинету, размахивая рукописью.— Представьте себе, Андрей Иванович! Мы берем вашу систему, дорабатываем детали... Вы могли бы представить этот проект в Вольном экономическом обществе! Петербург ахнет! Вас пригласят ко двору! Государь император лично заинтересуется вашим методом искоренения бедности! Вы станете знаменем нового поколения помещиков!
Он говорил без умолку, рисуя картины триумфа. В его словах Тентетников видел себя уже не неудачником, прозябающим в глуши, а реформатором всероссийского масштаба, спасителем отечества от экономической стагнации. Голова у Андрея Ивановича шла кругом.
Но Чичиков не останавливался. На следующий день объектом восхвалений стала философия.— Ваша метафизика, дорогой мой! — вещал он за вечерним чаем. — Ваше сравнение русской души с непаханым полем, которое ждет своего сеятеля! Это мощно! Это глубже, чем у славянофилов! Они говорят о почве, а вы говорите о семени! О том самом божественном начале, которое спит в каждом русском человеке и которое нужно разбудить светом знания!
Тентетников, который считал свои философские экзерсисы пустой тратой времени, сидел красный от удовольствия и выпитого мадейры. Ему казалось, что он заново рождается. Каждое слово Чичикова было целебным бальзамом на старые раны самолюбия.
Павел Иванович действовал как опытный дирижер. Он знал, что человек, разуверившийся в своих идеалах, подобен сломанной лютне. Нужно лишь подтянуть струны его тщеславия, и она зазвучит дивной музыкой. Он хвалил всё:
Книги:«Ваша библиотека — это сокровищница! Этот трактат о пчеловодстве — я нашел там столько параллелей с государственным устройством!»
Планы:«Ваш проект разведения тонкорунных овец? Изумительно! Экспорт шерсти в Англию принесет вам миллионы!»
Даже неудачи:«То, что вы называете провалом реформы, есть бесценный опыт! Теперь вы знаете врага в лицо! Бюрократия! Она душит любое живое дело. Но мы с вами, вооруженные этим знанием, пойдем другим путем».
Через неделю Тентетников преобразился. Халат был заброшен в дальний угол. Он стал раньше вставать, чаще выходить к обеду, глаза его заблестели. Он снова начал диктовать приказчику распоряжения, хотя пока робко. Он спорил с Чичиковым о политике, горячо отстаивая свои взгляды, которые еще недавно казались ему самому пустыми.
А Чичиков, глядя на это преображение, внутренне посмеивался. Он создал чудовище Франкенштейна, вдохнув жизнь в мертвые проекты. Он возвел воздушный замок из пыли, лежавшей на столе хозяина. И теперь этот замок, сверкая позолотой лести, возвышался над унылой реальностью имения. Тентетников поверил. Поверил в свою гениальность, в свою миссию. И ради этой веры он готов был сделать для своего благодетеля всё, что угодно.
Идея, брошенная Чичиковым, упала на благодатную почву. На следующее же утро Тентетников, позабыв о своей обычной меланхолии, с горящими глазами вытащил из бюро огромную папку, перевязанную выцветшей лентой.
— Павел Иванович! — воскликнул он, бережно кладя её на стол. — Вы пробудили меня от летаргии. Я чувствую в себе силы. Если вам действительно интересно... я готов изложить свой проект полностью. Без утайки.