Михаил Мясников – Мертвые души 2 (страница 1)
Михаил Мясников
Мертвые души 2
Глава 1
Утро в имении Тентетникова не отличалось от тысячи других, канувших в безвестность дней. Оно не рождалось с первым лучом солнца, а скорее выползало из серой пелены тумана, что плотно укутала парк и поля. Небо над усадьбой было низким, свинцовым, готовым вот-вот пролиться холодным дождем на размокшие дороги и почерневшую листву. В такую погоду сама природа, казалось, впадала в оцепенение, и лишь мокрые галки хрипло переругивались на старых липах.
Андрей Иванович Тентетников, барин тридцати трех лет, проснулся поздно. Не то чтобы он спал сладко — сон его был тяжел, беспокоен и прерывист, как стук дятла по больной сосне. Проснувшись, он долго лежал, глядя в высокий потолок своей спальни, где по углам уже начинал скапливаться сумрак. День не сулил ничего нового, кроме привычной череды пустых занятий, и эта мысль придавливала к перине сильнее любого физического недуга.
Наконец, издав глубокий вздох, похожий на стон ветра в печной трубе, он позвонил в колокольчик. Явился заспанный слуга с рукомойником. Умывание заняло полчаса: Андрей Иванович медленно, с видимым усилием тер лицо холодной водой, словно пытаясь смыть не только ночную усталость, но и саму необходимость начинать этот день. Завтрак, накрытый в столовой, остыл. Он лениво поковырял вилкой яичницу, выпил чашку жидкого кофия и снова погрузился в апатичное созерцание окна.
Его кабинет, куда он перешел после завтрака, являл собой памятник несбывшимся надеждам. На столе громоздились кипы книг по агрономии, политэкономии и философии, купленные некогда с пылким юношеским энтузиазмом. Теперь они покрывались тонким слоем пыли. Рядом лежали начатые и брошенные «Записки об улучшении быта крестьян», испещренные витиеватыми, но совершенно нежизнеспособными прожектами. Когда-то он верил, что сможет создать здесь, в глуши, некий идеал просвещенного хозяйства, где мужик будет трудиться осмысленно, а земля приносить сторицей. Реальность оказалась груба и неповоротлива. Его реформы встретили глухое сопротивление, непонимание и тихий саботаж. Мужики кланялись в пояс, а делали по-своему; урожай гнил на корню; приказчик воровал.
Тоска навалилась с новой силой. Чтобы заглушить её, Тентетников подошел к книжному шкафу, взял первый попавшийся том, но читать не смог — строки плыли перед глазами. Тогда он сел за бюро, достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и замер. Мысли его были подобны осенней грязи: вязкие, темные и бесформенные. О чем писать? Кому?
Единственным светлым пятном в этой картине увядания была Уленька Бетрищева, дочь генерала-соседа. При воспоминании о ней его бледное лицо на мгновение оживилось. Она была воплощением той чистоты и деятельного добра, которых так не хватало вокруг. Но и это воспоминание теперь отдавало горечью. Генерал, человек старой закалки, однажды позволил себе фамильярность, обратившись к нему на «ты». Для щепетильного Андрея Ивановича это стало последней каплей. Он вспылил, наговорил резкостей и навсегда порвал отношения с домом Бетрищевых. С тех пор он заперся в своем поместье, превратив добровольное уединение в тюрьму для собственной души.
День тянулся бесконечно. После обеда, состоявшего из вчерашнего супа и холодной телятины, Тентетников вновь оказался у окна. Он смотрел на унылый пейзаж: на голые ветви сада, на размытую дорогу, уходящую в бескрайнее серое поле. Жизнь проходила мимо. Энергия, данная ему природой, не находила выхода и сгорала впустую, превращая его существование в тусклое тление. Он был не злодеем, не лентяем в простом смысле этого слова. Он был «коптителем неба» — человеком, чья душа, подобно сырому полену в печи, чадила едким дымом разочарования, не давая ни света, ни тепла. И впереди не виделось никакого просвета, кроме такой же бесконечной череды пустых, бессмысленных дней.
Вдруг тишину, нарушаемую лишь монотонным шумом дождя, прорезал отдаленный звук. Это был звон бубенцов. Кто-то ехал по раскисшей дороге, приближаясь к его одинокой усадьбе. Андрей Иванович прислушался. Звук становился все громче, настойчивее, разрывая мертвенную пелену его одиночества и предвещая скорые перемены.
Вскоре в столовую, где Тентетников всё ещё стоял у окна, застыв с недопитым чаем, вошел лакей Прохор. Старик шаркал ногами и говорил так тихо, словно боялся спугнуть гостя.
— Барин... Там до вас проезжий пожаловали. Экипаж у них, говорят, в грязи по самую ось увяз. Просят приюта и дозволения обсушиться.Тентетников вздрогнул, будто пробуждаясь от долгого сна. На лице его промелькнуло сначала раздражение — вторжение чужака в его скорбное одиночество казалось кощунством, — но тут же сменилось вялым любопытством.— Кто таков? Из каких будет? — спросил он, не оборачиваясь.— Не сказался толком. Одет справно, по-городскому, но без форсу. Говорит складно, вежливо. Павел Иванович Чичиков, коллежский советник в отставке, — доложил Прохор, заученно перечисляя титулы, которые гость успел ему сообщить.— Пусть войдёт, — после долгой паузы махнул рукой Андрей Иванович. — Вели подать горячего сбитня да закусок каких-нибудь сооруди. И пусть Степан затопит камин в голубой гостиной.
Через несколько минут дверь отворилась, и на пороге появился сам господин Чичиков. Это был человек неопределённых лет и среднего роста, с округлым лицом и выражением не то чтобы приторной, а какой-то идеально выверенной приветливости. Он не улыбался широко, что было бы неуместно в доме, где царила хандра, но уголки его губ были слегка приподняты, готовые в любой момент сложиться в приятную, располагающую улыбку. Его глаза, маленькие и живые, мгновенно обежали комнату, оценивая и обстановку, и самого хозяина.
— Помилуйте, Андрей Иванович! — воскликнул он мягким, бархатистым голосом, делая шаг вперед и прижимая руки к груди. — Какое несчастье! Я ехал к родственнику своему, полковнику Кошкарёву, будь он неладен с его новыми дорогами, и вот — увяз по самые уши! Мой Селифан, бестия, уверял, что знает короткую дорогу через ваши владения. Если б не ваше великодушие, пришлось бы мне ночевать в тарантасе посреди чистого поля, рискуя подхватить жестокую простуду!
Он говорил быстро, легко, пересыпая речь шутливыми замечаниями о погоде и дорожных тяготах, но при этом ни на секунду не переставал внимательно следить за реакцией собеседника. Тентетников, привыкший к угрюмому молчанию своих дворовых, поначалу опешил от этого словесного потока. Однако обходительность гостя была столь искренней, а сетования на судьбу столь комичны, что ледяная корка отчуждения дала первую трещину.
— Что ж вы стоите, батюшка мой! — засуетился Тентетников, обретая вдруг давно забытые манеры гостеприимного хозяина. — Вы промокли! Вам необходимо переодеться во что-то сухое. У меня как раз остался отличный халат покойного дядюшки... Прохор! Немедленно неси халат для Павла Ивановича! И распорядись насчет обеда! Нет, нет, я настаиваю! Вы мой гость, и я не приму отказа. В моем положении это единственное развлечение — выслушать столичные новости из первых уст.
Чичиков рассыпался в благодарностях, отказываясь от халата (он-де уже обсох у жарко натопленного камина), но с радостью принял приглашение к обеду. За столом произошла настоящая метаморфоза. Хозяин, который час назад едва мог поднять ложку, теперь оживился. Разговор полился рекой. Чичиков оказался удивительным слушателем и еще более удивительным рассказчиком. Он умело лавировал между темами: немного сплетен о петербургских чиновниках, остроумный анекдот о каком-то купце-миллионере, легкий философский пассаж о превратностях судьбы, приправленный самоиронией.
— Знаете ли, Андрей Иванович, — говорил он, аккуратно накладывая себе грибков, — я много размышлял в дороге. Вот сидим мы здесь, вдали от суеты, окруженные этой величественной, хоть и печальной природой. А ведь жизнь проходит! Мы коптим небо, пока другие действуют. Я, признаться, и сам человек неприкаянный, вечный странник, ищущий своего места под солнцем. Но сидеть сложа руки — это, право слово, преступление против самого себя.
Эти слова попали точно в цель. Тентетников, чьи щеки впервые за многие месяцы окрасились румянцем, горячо поддержал разговор. Он начал рассказывать о своих юношеских мечтах, о книгах, о неудавшихся реформах. Чичиков не перебивал, лишь вставлял сочувственные «Ах, как я вас понимаю!» или «Да-да, бюрократия заела!». Он пил эту исповедь, смаковал её, понимая, что перед ним сидит не просто скучающий помещик, а идеальная жертва — человек богатый, разочарованный и абсолютно одинокий, жаждущий понимания.
К концу вечера они беседовали уже как старые друзья. Тентетников, провожая гостя в отведенную ему комнату, даже предложил задержаться на пару дней, чтобы дождаться, пока дороги подсохнут.— Право слово, Павел Иванович, ваша компания — лучшее лекарство от моей хандры. Оставайтесь. Расскажете мне подробнее о ваших планах. Я слышал, вы интересуетесь хозяйственными делами?— Ах, Андрей Иванович, — вздохнул Чичиков, берясь за ручку двери. — Мои дела — это сплошные хлопоты и поиски. Но рядом с таким просвещенным человеком, как вы, я чувствую, что даже мои мелкие заботы приобретают иной смысл. Благодарю вас за приют и душевный разговор. Я остаюсь. Оставшись один, Чичиков позволил себе сбросить маску радушия. Лицо его стало жестким и сосредоточенным. Он подошел к окну, выходившему во двор, и долго смотрел на темные силуэты построек. «Вот оно, гнездышко, — думал он, поглаживая подбородок. — Птичка сидит нахохлившись, замерзла. Ничего, я её сейчас согрею. Главное — не спешить. Сначала войти в доверие, стать своим. Узнать все ходы-выходы, посчитать души... А этот Тентетников — занятный экземпляр. Коптитель неба, значит. Ну-ну. Небо покоптится, а капиталец сколотится». Он усмехнулся в темноте, лег в постель и почти сразу захрапел — спокойно и деловито, как человек, хорошо сделавший свою работу. А в другом крыле дома, лежа без сна на высоких пуховых перинах, Андрей Иванович Тентетников смотрел в потолок и чувствовал, как глухая тоска, сжимавшая его сердце долгие годы, медленно отступает, уступая место робкой надежде. Он больше не был одинок.