Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 22)

— Как же это вам все удается? — поинтересовался Зайцев. — По-моему, риск изрядный.

— Риск, разумеется, есть. Однако иначе невозможно. Солдат, идущий в атаку, тоже ведь рискует.

— Согласен. А каковы успехи у полковника Цветкова?

— У меня все сложнее. Комиссариат внутренних дел специфический аппарат. Строгости неимоверные!.. Однако же списочки ответственных работников Туркреспублики мною тщательно выверены и подготовлены. В надлежащий момент — все как на ладони. Уточнены их адреса, выяснена система охраны правительственных объектов...

Полковник Цветков довольно усмехнулся и добавил:

— Удалось наладить свободную прессу. В этом нам помогает... — Цветков интригующе взглянул на слушателей и вдруг огорошил: — Кто бы вы думали?.. Бывший комиссар внутренних дел Агапов... Да, да, Агапов! Так что мы с вами, господа, имеем своеобразного троянского коня в крепости большевиков.

— Превосходно!

— И еще. У нас есть один мальчишечка в Управлении охраны города. Маслов его фамилия. Зверюга, доложу вам, не приведи господи. Врожденный душегуб. Золотой мальчишечка. В надлежащее время он преподнесет большевикам сюрприз.

— Значит, еще один троянский конь?

— Пожалуй.

— А в ТуркЧК?

— Увы!.. Никого. Легче проглотить шпагу, чем проникнуть в это капище большевиков.

Собеседники помолчали. Выпили еще по одной. Генерал Кондратович погладил бородку и произнес, тяжело ворочая языком:

— Однако... Пора бы и на боковую?.. Утро вечера мудренее.

На конспиративной квартире

Осипов редко по вечерам был трезв. Вечера он обычно проводил в «Регине». Однако, после того как Фоменко намекнул ему, что это не лучшее времяпрепровождение, он понял, что зарвался. С ресторанной жизнью покончил. Пил дома с Колузаевым, в одиночку или со случайной «нимфой». В одиночку же, дабы поддержать «компанию», садился возле трюмо и чокался с зеркалом. «Ваше здоровье, полковник!» — говорил своему отражению, и сам же отвечал: «Будем здоровы! »

Но сегодня он трезв как стеклышко. Предстояла важная встреча.

Был на исходе август. Целый день томила город жара. И даже вечер не принес облегчения. Воздух тяжелый, влажный, как в парной.

А выпить хотелось. Выпить тянуло. Но предостережение Фоменко!.. Строгий выговор майора Бейли!.. Значит, действительно стало бросаться в глаза его непутевое поведение. И сегодня в одиннадцать вечера — встреча с этим долговязым майором. Надо потерпеть.

Военком взглянул на часы. До встречи еще час.

Он послал ординарца за своим адъютантом Боттом. Надо порадовать мальчишку. Он и так предан, а узнав кое-что, станет псом, верным до гроба.

Ординарец ускакал. А Осипов, сидя в своей квартире, бездумно глядел в окно. Послышался цокот копыт. Осипов быстро задернул занавеску. Вернулся Колузаев, его сосед. Командир полка, пошатываясь, тяжело зашагал к себе. Хоть бы пронесло!.. Если заглянет — придется бражничать до утра. С размахом парень — этот Колузаев. А сегодня гулять нельзя. Важная встреча!

Колузаев, однако, проследовал прямо к себе. А немного спустя прискакал Женька Ботт. Юный щеголь, поблескивая стеклышками пенсне, доложил о прибытии по всей форме.

— Проходи... Проходи, — ласково произнес Осипов. — И не ори так громко. Еще притащится Колузаев... Ну, рассказывай...

Ботт сел, недоуменно повел плечами.

— Что рассказывать-то?

— Ну хотя бы, как собирался коротать ночь.

— Только нацелился в «Регину», как вдруг ординарец...

— Я тебе покажу «Регину»! — погрозил кулаком Осипов. — Забудь о кабаках. И Стремковскому передай, чтобы забыл. Ясно?

— Что-нибудь случилось, Константин Павлович?

— Сейчас не время ходить по кабакам. Фоменко уже говорил мне про ваши утехи. Да и проболтаться там можно.

— Что вы?!

— Смотри у меня! Одно лишнее слово, кадет, — и ты покойник. Ясно?

— Помилуйте, Константин Павлович! Да я душой и телом...

— Ладно. Верю. И помни: со мной ты сделаешь головокружительную карьеру. Тебе нет смысла меня предавать. А в доказательство... Вот, прочти еще эту бумагу, — Осипов протянул адъютанту листок меловой бумаги с водяными знаками царского орла. Аккуратно отпечатанный машинописный текст гласил:

В дни смуты и испытаний Бог благословил Вас принять на себя, как тяжкий крест, ниспосланный Провидением, ответственную миссию, значение коей трудно переоценить. В воздаяние Ваших заслуг мы сочли за благо произвести Вас в старший офицерский чин ПОЛКОВНИКА с правом именоваться Первым военным министром Туркестана, как только в сих краях воцарится государственное устройство по духу нашей программы, признанной Британским союзником.

Одновременно уведомляем о том, что в чин капитанский производятся Ваши ближайшие помощники Ботт Евгений и Стремковский Александр.

Ботт вскочил, забегал по комнате, размахивая руками. От волнения он уронил пенсне, чуть не раздавил его сапогом.

— Я капитан... Капитан!.. Капитан!! — восклицал юнец. Страх, охвативший его минуту назад, исчез. Теперь он ликовал.

— Тихо! — прошипел Осипов. — Услышит Колузаев, завалится с самогонкой. А у меня дела. Теперь ты понимаешь, что со мной не пропадешь?

— Константин Павлович!

Звякнул телефон. Осипов снял трубку.

— А... Здравствуйте! Нет, дорогая, сегодня вряд ли смогу прийти. Дела, будь они прокляты!.. Постараюсь ночью позвонить.

Военком повесил трубку. Сокрушенно покачал головой.

— Опять эта Лизка, генеральская вдова-не-вдова.

— Муфельдт?

— Она. Надоела хуже горькой редьки. Бешеная баба.

Осипов расхохотался резким, неприятным смехом.

— А теперь шагай до дому, до хаты, капитан. У меня дела.

Ботт, словно на крыльях, вылетел на улицу. Душа юнца пела, изнывала от счастья. «Капитан!.. Я капитан... Капитан!!»

Собрался в путь и Осипов. Проверил маузер. Прихватил три запасных обоймы. На улице, чуть поодаль от дома, на Садовой, его ждал фаэтон с кучером, бывшим войсковым старшиной Оренбургского казачьего войска, что соответствует армейскому подполковничьему чину. Кучер-подполковник верно служил военкому. И еще присматривал за ним. По поручению ТВО и лично генерала Кондратовича.

Ночь выдалась звездная. На улицах ни души. Тишина.

— К Ассакинской и затем на Ульяновскую. Остановишься на углу Лахтинской, — приказал военком. Он не знал, что кучер — подполковник, и поэтому говорил ему «ты». — Подождешь меня возле Сергиевской церкви.

От улицы Лахтинской начинались дачи и сады. Рядом находилась дача с огромным садом, где совсем недавно жил Сырдарьинский военный губернатор. Чуть поодаль — дворец миллионера Дюршмидта. А между ними расположился скромный внешне, но богато отделанный и обставленный внутри дом известного мукомола, владельца маслобойных и рисоочистительных заводов Шуберта. Именно в этот дом и направился Осипов.

Дверь военкому открыл сам Роберт Федорович. И тут же исчез, оставив гостя в роскошно обставленной комнате, устланной пушистым ковром. Через открытую дверь, ведущую в другую комнату, Осипов увидел сервированный стол. Хозяин не поскупился. Стол накрыт на две персоны, а только коньячных бутылок с полдюжины. Эге!.. Балычок! Осетринка. Семга... Запасливый господин этот Шуберт. Старается. Сам военком обещал ему возвратить и мельницу, и заводы.

Ровно в одиннадцать в парадном раздался звонок. Осипов пошел открывать сам. Предварительно заглянул в смотровой «глазок»... Он!..

Вошел майор Бейли. Сказал вместо приветствия:

— Очень рад, мой друг, что вы сегодня в форме.

Это прозвучало весьма двусмысленно. Но не придерешься. Осипов действительно был в военной форме. Однако Бейли имел в виду другое: его порадовало, что Осипов пришел сегодня в трезвом виде.

Разговор, как обычно, начался с доклада Осипова. Бейли опустился в кресло, положил жилистую, волосатую руку на журнальный столик. На худом, костлявом лице разведчика вспыхнула и тут же угасла улыбка.

— Садитесь, Константин Павлович. Неудобно как-то... Я, майор, сижу, а вы, полковник, стоите... Ха-ха-ха...

— Откуда вам известно, что мне присвоен полковничий чин? — удивился Осипов.

Бейли тихо рассмеялся.

— Друг мой, не задавайте детских вопросов. Я и Маккартней ходатайствовали перед ТВО о вашем полковничьем чине. Итак, милый полковник, не откажите в любезности поделиться новостями.

— Охотно, майор, — не без яду подчеркнул Осипов свое старшинство в чинах.