Михаил Марков – Другая жизнь (страница 18)
— Да никогда! — продолжил старик. — Необразованным народом всегда легко управлять и манипулировать. А попробовать создать образованную и думающую нацию — вот какую мы тогда ставили задачу. Открыты были почти сто тысяч школ и около семисот вузов. Мы становились самым развивающимся и прогрессивным государством. Но мирного времени нам дали немного. Снова страшная трагедия — война. Но война еще больше сплотила наш народ. После колоссальных разрушений и миллионных людских жертв мы выстояли. Да, зубы в крошку от натуги всем народом, но нам было что терять. Как страна мы победили, но уже тогда, в далеком 45-м году, в сознание советского человека начала протискиваться тень буржуазной идеологии. Для многих солдат война явилась открытием Запада, как в свое время для декабристов. Более шести миллионов человек в рядах действующей армии побывали в странах Европы. Всем разрешили, как победившей стороне, тащить кому что приглянулось. Вводились даже нормы вывоза для солдат, офицеров и высшего командного со става. И если для солдат — мешок, то для полковника — почти вагон добра. «Вот новая судьбы гримаса для неокрепших чистых душ». Беря лично для себя чужое, очередное «яблоко» вкушаешь в том саду. Это был первый искус. Но не до этого нам тогда было: страну поднимали из руин. Опять все как один, ни лодырей, ни паразитов, все общее для всех, всем один удел. А не согласен — в лагеря!
Судя по ударению на этом слове, старик сам захлопывал двери уходивших вагонов с зеками. Стало немного страшно, но я слушал, не отвлекаясь
— И опять, конечно, через всеобщий надрыв, отдавая последние силы, страна окрепла. Какой ценой? Так, может, нас и не было бы в этом мире, не будь «кулак» так тверд. В 1953 году умер Сталин. И вот, казалось бы, страна в расцвете, народ у власти, все равны, мы почти достигли вершины коммунизма. Но тут, как ни печально, и началось наше движение вниз. После Сталина у власти не оказалось ни одного сильного лидера, который смог бы продолжить дело становления окрепшего социализма. Мы добрались почти до пика общественного сознания, в нас «убили» индивидуализм, почти искоренили мещанство и жажду личной наживы. Экономика построена, продукции в изобилии, цены на товары «падали» раз в полгода. Под конец реформ продукты первой необходимости стоили почти символически. Мы полетели в космос.
Но личное опять стало брать верх над общим. Гнить рыба стала с головы. И постепенно, уже с правления Хрущева, произошло перерождение «верхушки» партии из коммунистов в буржуа, а попутно шло развращение и оболванивание народа ценностями капитализма, и все стало возвращаться на старые круги. Не генеральный секретарь, а лучше царь; руководство «партии народа» — бояре да князья. А временные должностные блага хорошо бы закрепить навсегда. И с каждым годом партийный «аппарат» прогнивал все сильнее и сильнее. И в последнее десятилетие наша коммунистическая партия превратилась скорее в буржуазный класс. Фактически во власти сейчас нет коммунистов, а только «хапуги» и «рвачи», желающие получить в личное пользование всю общественную собственность. Сегодня это перерождение уже носит массовый характер не только в партии, но и у всего советского народа произошло смещение ценностей.
Так что, Миша, — он опять с грустью в голосе назвал меня по имени, — ничего уже не исправишь. Но то, что произошло с нашей правящей партией, это лишь печальное следствие. Если поискать глобальный мотив во всем этом, то он тоже есть, да и всегда был, и с начала образования нас как социалистического государства висел над нами дамокловым мечом. Он заключается в том, что социализм представляет собой огромную угрозу мировому капиталистическому строю. А после появления ядерного оружия все войны фактически потеряли смысл, а если нас нельзя победить, то надо развратить и развалить изнутри, что западные страны и проделали с успехом. Уничтожая наше производство и превращая Советский Союз из производителя и экономического конкурента в огромного пассивного потребителя, они автоматически развивают свое, получая попутно новый глобальный рынок сбыта. Вдумайся только: более пятидесяти институтов по всему миру последние двадцать лет занимаются только изучением созданного нами общественного строя. Все это под «благовидным предлогом» заимствования опыта, на самом же деле основной своей целью они ставят поиск слабых мест в каждой нашей структуре. Нас душат снаружи и разваливают изнутри, и нет уже такой силы, способной все удержать. — Старик замолчал.
А я после его рассказа был полностью опустошен. Мне нечего было сказать. В глубине происходящих процессов все оказалось невероятно сложным. Получается, что на поверхности чаще всего небольшая часть информации, а все остальное скрыто. Но даже сейчас, когда мне все объяснили, разжевали и положили в рот, я не мог проглотить, мой мозг буквально кипел. И что теперь? Кругом враги, снаружи и внутри, а люди из нужды опять в нужду?!
— Давай прощаться, Миша.
Занятый своими мыслями, я не заметил, как старик поднялся и уже стоял напротив меня.
— У меня подарок тебе есть. Когда я выпросил тебя на три часа, еще не зная, как все обернется, я обещал им вернуть тебя в срок. Но передумал. Я не смогу ничего сделать для твоего поколения, вы вступаете в эпоху смутных времен. Но тебе помочь я могу. С твоей информацией в голове тебя не выпустят уже никогда. Поэтому беги. Выберешься из Москвы — появится шанс. За своих друзей не волнуйся, кто мы сами перед собой, если слово не держать.
— Спасибо вам.
Но старик уже не слушал меня, направляясь к выходу.
Глава 5. Гонимый судьбой
Из парка меня гнал животный страх за свою жизнь.
Метро. Вокзал. Поезд. Все — как одна секунда бешеной гонки. И вот за окном уже мелькают необъятные просторы моей многострадальной Родины. Поля и леса, и нет им конца и края. Конкретного места побега у меня не было, просто хотел спастись и уехать, как в сказках, «далеко-далёко». И это «далёко» оказалось конечным пунктом первого же отходящего с вокзала пассажирского поезда. Билет не купить, договорился с проводницей за полцены. Подросток, просивший посадить его в поезд из-за нехватки денег на билет, наверное, чувство опасности не вызывал. Жалость ко мне и жажда легкой наживы оказались хорошими мотиваторами. Поезд шел по маршруту «Москва — Петрозаводск». Название этого города мне ни о чем не говорило, единственное, что вспомнил из курса географии, что это где-то севернее от Москвы. Чем дальше от столицы, тем меньше вероятность, что меня найдут. Под размеренное движение поезда и покачивание вагона в памяти всплыла заинтриговавшая меня цитата из недавно прочитанной книги:
И если провести аналогию моей жизни с этой книгой, то моя река, скорее, горная, уж больно быстро несет она меня сквозь череду невероятных событий, я только и успеваю грести между камнями, стараясь не разбиться.
Но сейчас мне надо «отдышаться». Помимо гонящего меня неизвестно куда страха, я испытывал огромную усталость. Я был полностью исчерпан. События последних недель забрали, наверное, все мои силы, и хуже того, что если раньше я держался надеждою, то теперь и она меня покинула. Я ослаб. Не телом — духом. Мне нужно снова прийти в себя, найти точку опоры. Новый вектор движения, как ни удивительно, мне задал разговор двух пассажиров. Они собирались на экскурсию на теплоходе, отплывающем от порта Кемь к Соловецким островам, и обсуждали детали путешествия. Цель их экскурсии — посетить монастырь и верхнее кладбище какого-то «СЛОНА», где они собирались помянуть своего погибшего родственника. Во время моих мытарств я ни разу не обратился к людям, для которых мирская суета не имеет особого значения. «Спасение в вере» — это выражение мне было знакомо. Но мысль стать послушником и уйти в церковь как-то сразу не легла в мое сознание. Мне только хотелось получить совет в мирских делах, и я вспомнил очень странный, как мне тогда показалось, разговор с моим прадедом Митрофаном, состоявшийся много лет назад. Прадед, к слову сказать, был непререкаемым главой семьи, хотя и жил от нас отдельно. Человеком он был властным, не терпящим возражений. С пронизывающим взглядом почти черных глаз, осанкой офицера на параде и ярко-белой, всегда аккуратно зачесанной назад, шевелюрой. Чаще всего его можно было застать за чтением, в доме была огромная библиотека, постоянно им пополняемая. Замкнутый и молчаливый, но если уж и говорил со мной, то, скорее, наставлял, чем беседовал. Этот разговор до сегодняшнего дня я никогда не вспоминал. Но забыть, как и все, что исходило от него, я, конечно же, не мог. Посадил он меня тогда напротив себя и с обычной серьезностью в голосе начал: