Михаил Марков – Другая жизнь (страница 17)
— Я все вам расскажу при одном условии, — деловым тоном объявил я.
— Слушаю. Хоть и не люблю торги. Они мешают честным сделкам. Давайте лучше так. Я, даже не зная, о чем вы просите, если это, конечно, будет в моих силах, выполню. А вы без притворства и лукавства расскажите мне то, что хочу знать я. Идет? — И он протянул мне руку в знак закрепления договора.
— Идет, — согласился я, пожав его руку. Все равно, рано или поздно я все расскажу не ему, так другим, и лучше уж сделать это сейчас в обмен хоть на что-то, пусть и призрачное.
— Мне нужно, чтобы были сняты обвинения в спекуляции со всех моих друзей и учителя из шахматной школы, и они оказались на свободе, — сформулировал я свое условие.
— Значит, решил информацию из будущего в бизнес пустить? Ну что ж, практично. — И старик достал ручку из кармана, развернув листок с моим письмом обратной стороной. — Пиши названия своего города, школы и фамилии всех. Я все решу.
От того, каким это было сказано тоном, у меня мурашки поползли по спине. И пока он не передумал, я быстро все написал, отдал записку обратно и, как бы закрепляя сделку, спросил:
— С чего начать?
— Не тороплю. С начала.
Я рассказал про церковь и свечу, про то, как я оказался снова в детстве, про наш бизнес и уголовные дела. Потом опять вернулся к «девяностым»: как жить мы скоро будем, про нищету и голод, про молодежь, бандитов и разбои, про развал страны, про Горбачева и Ельцина, про путч и танки у Кремля. Короче, обо всем, что я помнил. Все это время старик молчал, лишь иногда вздыхал и цокал языком. Я закончил свой рассказ словами: если можно остановить такую глобальную угрозу стране, то надо ведь попробовать вернуть время, где мы все счастливо жили. Другого я не ждал. Все закономерно и логично.
— Второй мой вопрос отпал сам собой. Хотя до нашей встречи я думал о некоем твоем прозрении. История на самом деле знает много примеров людей, заглянувших в будущее. Ну ладно. Ты поделился со мною своими знаниями, и это ценный дар. — Он замолчал. Сидел и думал. А когда опять заговорил, голос его был уже совсем глухим:
— Я раньше «глыбой» был, теперь просто историк. Храню в голове события из прошлого как тяжелую ношу. Ты мне поведал о печальном конце великой страны, а я, если ты готов слушать, расскажу о том, почему ничего уже не получится изменить. Даже с учетом того, что я услышал от тебя, влиять на происходящее в стране бессмысленно.
В развале страны участвуют серьезные силы как внутри, так и снаружи, а процессы перерождения одних и деградация других настолько глубоки, что остается только сожалеть и наблюдать за тем, к чему это все приведет в конечном итоге. Единственное, на что можно пробовать повлиять, так это только на то, чтобы твое и следующее поколение знало правду о том, что случилось. Чтобы историки-летописцы не кривили душой и в угоду новой власти не искажали правду. Хотя, конечно, и правда у всех своя. Ведь если сразу переходить к концу твоей истории, то и перевод предприятий из «народных» в «частные» руки легко будет объяснить: мол, народ все развалил и плохо работал, а новый собственник будет умелым руководителем и все с колен поднимет. Только не нужно быть пророком, чтобы понять: собственниками большинства предприятий станут те же люди, которые пускали их под откос. Ну давай все же по порядку. Ну что? Ты готов слушать?
Я кивнул. И он начал свой рассказ, глядя как будто сквозь призму времени:
— Мы строили коммунизм. Для всех. Мы — это поколение, которое застало ужасы царизма и абсолютного бесправия основной массы народа. В том далеком пятом году мне было семь лет, когда все и началось. Мы жили в деревянном бараке, как и большинство семей, прикрепленных к фабрике. Мои отец и мать работали в две смены, а из ценного имущества у нас был только самовар. Зарплаты родителей хватало, чтобы сводить концы с концами, но и это считалось благом, потому у нас было какое-никакое жилье. И вот в один из дней прошел слух, что будет шествие народа к царю, чтобы рассказать ему, как плохо нам живется. И был назначен день. Зима. Мороз. Вышли нас двести тысяч, как потом писали в газете «Искра». Мы верили тогда, что все может измениться по его велению и нам станет легче, что царь поможет своему народу. Мы же «дети» его, а он наш «батюшка». Итог дня — площадь, выложенная убитыми, как плиткой. Царь к нам даже не вышел. И тогда у тех, кто уцелел, в мозгах переворот произошел. Не только у рабочих в Петербурге. Вся страна всколыхнулась в едином порыве возмущенья. Конечно, нас направляли. А как по-другому? Абсолютно безграмотный был народ, поэтому-то нами и управлять тогда было легко. И песню мы пели тогда такую. Ее слова были для нас и призывом, и надеждой:
Я дал тебе некоторое представление о тех, кто после революции семнадцатого года и окончательной победы над царизмом стал строить новое государство. Если выкинуть бесконечное переписывание исторической правды, происходившее после смерти Сталина, то на самом деле в те годы у нас была реальная надежда на светлое будущее, а позади — почти рабское и бесправное существование. В городах еще была огромная прослойка мелкой и средней буржуазии, но и они со временем «перемалывались» общей идеологией равенства и братства, где нет «моего», где все общее, народное. Хочешь иметь свое — эмигрируй, не мешай. Многие несогласные с наступающими переменами не смогли уехать либо не захотели. Всех их, как и кулачество на селе, объявили классовыми врагами. В большинстве своем они были либо сосланы, либо уничтожены в горниле революции и последующих за ней репрессиях. Да, это многочисленные человеческие трагедии и искалеченные жизни. Но чего ждала тогда буржуазия, когда, как уголь для печи, использовала трудяг? Или когда из крепостного крестьянин превращался в батрака. Земли ведь у него не было, она принадлежала помещикам и казне. Часто в селе был мор от голода, и никому не было до этого дела: всех же не спасти. Крестьянство поголовно пребывало в беспросветных долгах. — И старик печальным голосом продекламировал: «И жил крестьянин на Руси, хлеб с лебедой детям опухшим последний отдавая».
Я же сидел и внимательно слушал историю, которую точно в учебниках не найдешь. Мне казалось, что старик, с одной стороны, восхищается революционным переворотом, но с другой — с грустью пытается оправдать принесенные жертвы. Но я пока не понимал. Почему он начал так издалека, и почему в начале нашего разговора он сказал, что ничего уже не получится изменить.
— А государство, — продолжал старик, так за все время и не представившийся, — в тот же самый период, не накормив свой народ, становится лидером экспорта зерна. Где грань между добром и злом? То, что произошло в 17-м году, не было простым переделом власти. И что бы потом ни говорили разные пропагандисты, что, мол, тогда массами манипулировали единицы, направляя движение в нужное им русло, без единого порыва всего угнетенного народа ничего бы не произошло. Сам народ был готов к переменам. И с каждым новым днем мы крепли. Как говорится: цепь прочна каждым своим звеном! Так же и мир, который мы строили, должен был быть пронизан общим сознанием. И война с кайзером и Антантой была уже войной свободного и сплоченного народа. Войной социализма с капитализмом. Мы не могли проиграть, нас могли только уничтожить. Так крепка была идеология нового государства. Простые люди всего мира смотрели на нас с надеждой. Благодаря нашей революции почти во всех странах буржуазия вынуждена была пойти на уступки рабочему классу. А дальше мы продолжали крепнуть. В «железный кулак» превратилась «ладонь» молодого Советского государства. Ленина сменил Сталин, одна из самых одиозных фигур современной истории. Насколько он был страшен? Он раскуривал свою трубку от пламени ада! — За всю нашу беседу старик первый раз улыбнулся и продолжил: — Индустриализация промышленности и коллективизация сельского хозяйства, но опять, как противоположность созидательным процессам, — очередные репрессии всех недовольных. Понять политику поголовного истребления инакомыслящих, очень часто талантливых людей во всех отраслях, будь то сельское хозяйство или наука, можно, только читая Маркса и Ленина и понимая всю глобальную стратегию. Ведь что такое коммунизм? Это идеальное общество высокоразвитых людей. Всех людей, не одиночек. Лишь при этом условии каждая кухарка сможет управлять государством. А социализм — это наш путь к коммунизму, конечно же, через всеобщее равенство. Таково теоретическое оправдание политики террора.
Закончив на грустной паузе, старик как будто опять приободрился и уже с гордостью продекламировал:
— Только вдумайся в цифры, было построено шесть тысяч новых заводов и фабрик. Сельхозпроизводство увеличилось почти вдвое. Массовое распространение образования. Могло быть такое при царизме?
Ответа не требовалось, но я на всякий случай помотал головой.