Михаил Марков – Другая жизнь (страница 16)

— Нам сюда, — открыв очередную дверь, скомандовал охранник. — Садись на стул и жди.

Я уселся на мягкий стул возле стены с большими красивыми напольными часами, напоминающими огромное дерево с большим дуплом, только вместо отверстия — циферблат. Замысловатые фигуры по бокам были настолько умело вырезаны, что передавали эмоции своих персонажей. Гном справа улыбался, а тролль скалил рот, полный клыков, и смотрел снисходительно исподлобья. Но долго разглядывать столь дивный предмет искусства мне не довелось. Буквально через минуту вернулся мой сопровождающий и, махнув головой, открыл передо мной дверь. Я поднялся со стула и воспользовался его приглашением. Дверь за мной закрылась, и я оказался в кабинете без окон. Посередине стоял огромный письменный стол, заваленный различными папками и файлами. Во главе стола в кресле, с большими подлокотниками и огромной резной спинкой с изображением герба, сидел сам Генеральный секретарь, а точнее, даже не сидел, а утопал в глубине этого «трона». По правую руку от него сидел мужчина крепкого телосложения и о чем-то тихо, слов было не разобрать, рассказывал, слегка наклонившись к собеседнику. Я стоял, не шелохнувшись, ожидая указаний. Наконец на меня обратили внимание, и «здоровяк» жестом подозвал меня к столу.

— Твое? — Он протянул мне сложенный листок бумаги, открыв который, я, естественно, узнал свое письмо.

— Мое, — не поднимая головы, ответил я. Почему-то смотреть в глаза собеседнику было очень неприятно, а в лицо Главному человеку страны — вообще выше моих сил.

— Заинтересовал, не скрою, — продолжил беседу со мной «здоровяк». — Конечно, можно было бы тебя сначала пропустить через Лубянку, да есть большое «но», не терпящее отлагательств. В твоем письме есть одна деталь, которая может многое изменить. Что ты там пишешь про отстранение от власти, когда и, главное, кто? Хотя ладно, давай по порядку. Начни с того, как ты слетал в будущее и смог вернуться. Машину времени построил?

Я уже хотел было начать свой рассказ и выложить все как на духу, но в голове стала крутиться только одна-единственная мысль. И чем больше она крутилась, тем страшнее мне становилось. Из моего письма их волнует только одно: кто и как отлучит их от власти? Не крах и не распад, не общая разруха, не смерть страны, а только власть? И если я сейчас открою правду, все, что знаю про ПУТЧ — переворот, устроенный партийной верхушкой, министрами и генералами? Про то, что это событие подвигло доселе молчавшие народные массы выйти на баррикады и заставить старый аппарат сдаться и уйти. Тогда все думали, что именно они виновны во всех бедах: и в наступившей перестроечной бедности, и в нестабильности, — а новые демократические силы, орущие со всех трибун, принесут им долгожданные изменения. Люди шли на танки под слова Виктора Цоя, звучавшие изо всех магнитофонов: «Перемен требуют наши сердца, перемен требуют наши глаза» — и верили, что победят старый режим и все у них сразу будет хорошо. Думали, как лучше, а получилось, «как всегда». После так называемой победы демократии власть перешла к новому народному избраннику, обещавшему навести порядок «по-новому», и мы продолжили движенье всей страной вниз с еще большей скоростью. Президент, в угоду пришедшей с ним к власти элите, подпишет «судьбоносный» документ, которым сделает контрольный выстрел в голову «агонизирующей» стране, — о передаче народной собственности в частные руки. И, находясь в кремлевском кабинете, я понял, что ничего я не смогу сделать и своим откровенным рассказом сменю одних врагов советского народа на других. Нет никому там дела до народа, до всех нас, их главная цель состоит в удержании власти. И стал я лгать «без страха и упрека». Что сон приснился ночью, где все в разрухе, где в вас стреляют из броневика солдаты, и что соратники от вас ушли. Еще видел на вас красивую медаль с надписью «За мир», и так далее и тому подобное. В общем, молол всяческую чушь, стараясь хоть немного придерживаться текста моего письма, пока меня не прервал звонок.

— Да. Слушаю. Все. Да, уже свободен. Сейчас я поднимусь. — На этом разговор Генерального по телефону закончился, и на его лице я увидел нескрываемое разочарованье: похоже, мой бред подействовал.

— Выйди в коридор и жди! — прокричал «широкоплечий» резким, раздраженным голосом.

Я опустил голову почти до груди и вышел, закрыв за собой дверь.

За дверью меня ждал все тот же охранник.

— Пошли за мной, — скомандовал он и первым вышел в коридор. И мы пошли. Опять десятки коридоров и дверей. И что теперь впереди? Тюрьма? Уже не важно. Мой мир слишком часто за последнее время рушился, и сейчас почему-то вспомнил свои переживания по поводу вступительного экзамена. Как давно это было, и как смешно теперь выглядят те детские «страхи». На мое удивление, мы снова вышли на дневной свет, и от неожиданности я даже прищурил глаза. Мы сели в ту же машину, но на этот раз с какой-то нервозностью и более высокой скоростью, чем требовалось, водитель сразу же выехал из ворот на центральный проспект. Куда мы едем, мне было все равно, я сидел, наблюдая в окно, как мелькают вечно куда-то спешащие люди большого города. Неужели всегда надо торопиться, нельзя просто идти, наслаждаясь дорогой? Не любил и, наверное, никогда не полюблю этого ритма, суету во всем. Этот город не дает шанса никому остановиться, отдышаться, осмотреться, а главное, насладиться жизнью. Вспомнилось где-то вычитанное сравнение современного человека с бегущей лошадью: «Ритм его жизни — это ритм лошади на скачках, когда она в центре внимания огромного количества зрителей и занята серьезным делом, выигрывая очередной забег. Подгоняемая то наездником, то постоянной необходимостью соответствовать своему уровню и распираемая изнутри от собственной деловитости, смотрит лощеным взглядом на своих соперников по забегу, не осознавая, что вся ее жизнь — лишь чужая игра».

Из раздумий о судьбе жителей мегаполиса меня вывели остановка нашей машины и выключение двигателя. Местом прибытия оказалась парковка возле зеленого парка, а не тюремные казематы. Выйдя из машины, мы прошлись по боковой аллее и свернули к небольшому фонтану, ритмично подбрасывающему струйки воды на уровень человеческого роста. Большие парковые лавки вокруг были пустыми, и лишь на одной из них сидел старик с большой белой шевелюрой на голове и читал развернутую перед собой газету. Судя по направлению нашего движения, шли мы именно к нему. Так и вышло. Дойдя до него, мы остановились, и старик, отложив газету, обратился к моему сопровождающему:

— Все, Юра, спасибо. Можешь ехать. Только вечером сразу в контору, и не забудь отчет.

Охранник президента — просто Юра? Старик отдает ему распоряжения, и тот, судя по молчаливому кивку, все выполняет. Двойной агент, как в книжках? Или дед этот — очень важный человек? Много мыслей, одна интересней другой.

— Присаживайтесь, молодой человек, в ногах правды нет, — обратился он уже ко мне, указывая на скамейку рядом с собой. Юра тем временем быстрым шагом удалился, а я, проводив его взглядом, присел с краю на указанное место.

— Не бойся, я не кусаюсь. — И, опустив руку в карман, старик достал листок бумаги и передал его мне:

— Твое творение?

Это была точная копия моего письма.

— Да, мое, — буркнул я, двигаясь ближе к центру лавки и возвращая листок.

Если опять будет спрашивать про власть, то, наверное, надо попробовать убежать. Если шансов сделать это из кабинета, в котором я находился недавно, не было никаких, то тут хотя бы есть куда бежать, и охраны я вроде не вижу.

— Значит, говоришь, ты патриот своей страны? — неспешно продолжил разговор мой собеседник, делая вид, что он абсолютно никуда не торопится, к чему, наверное, призывал и меня. — А что она дала тебе, за что ты пытаешься ее спасти?

Такого вопроса я никак не ожидал, настроившись «двигаться по совсем другим рельсам». В его вопросе мне показалась провокация. И в голову пришло достаточно грубое устремление: «Ну хорошо, хочешь поболтать, давай, мне терять особенно нечего, а вдруг я сам узнаю что-то полезное для себя». А поскольку нам с детства вбивали мысль, что не страна тебе должна, а ты — стране, я об этом и сказал. Реакция старика оказалась для меня странной:

— Не порите чушь. Прошу прощения за фамильярность, наверное, не с того я начал. Вы, как и все ваше поколение вообще, не понимаете, что сейчас происходит, и я с вами, молодой человек, разговариваю не из желания что-то узнать от вас, — продолжил он. — Мною, скорее, движет академический интерес по двум направлениям. Первое — что на уме у молодого активного поколения, переживающего за свою страну, что вами движет, к чему идете? И второе. Есть ли действительно способ «вперед — назад»? И если да, то я бы не хотел, чтобы вы поделились этим со всеми.

Оба вопроса старика мне понравились. Возможно, конечно, первый был задан для того, чтобы я потерял бдительность и проговорился. Но в чем еще я мог «проговориться»? Тем более что за текст моего письма мне уже ничего хорошего не светит. А если верить фильмам, то первая вколотая в меня «сыворотка правды» — и все вылезет наружу. Я прекрасно понимал: если им нужно будет вытащить из меня правду, то они это сделают. И… решился на обмен.