Михаил Марков – Другая жизнь (страница 20)

— Извольте. — Мне почему-то захотелось слегка подыграть ему в старинной манере беседы. — Нужно мне к старцам за советом. Запутался я…

Видимо, мой ответ чем-то заинтересовал монаха, и он, повернув голову ко мне, осмотрел меня пронизывающим взглядом, будто проверяя, не демон ли я. Но убедившись, что рога не растут и хвоста у меня нет, продолжил:

— Опоздал ты. Или, точнее, не туда приехал, — слегка печальным голосом проговорил он.

— Поздно? Сегодня поздно едем? Закрыто? И как не сюда? Сюда мне точно! Я утром могу к ним прийти, если сегодня не успеваем! — протараторил я, уже про себя жалея, что не купил третью бутылку для Савелия. Но, может, он за деньги тоже пустит переночевать?

— Нет, парень. Примерно на семьдесят лет ты опоздал. Сейчас монастырь — для редких туристов лишь памятник истории. Для нас, православных, эти места святые. А для других — память лагерная, кто выжить смог. Нет там людей «просвещенных», с начала советской власти нет. Разруха полная. Выгнала новая власть монахов и лагерь для неугодных и преступников там организовала. «Соловецкий лагерь особого назначения», «С.Л.О.Н.» сокращенно. Позже, уже радуясь своей юмористической находчивости, кто-то из властителей судеб переименовал название из лагеря в тюрьму, и стало С.Т.О.Н. Но суть от этого не поменялась. Позднее Министерство культуры пыталось восстановить часть сооружений, но тоже эту затею бросило. В прошлом году наша церковь приняла решение по восстановлению храма, но дела у нас идут тяжело, средств мало, но все равно, думаю, сдюжим. Вот я по хозяйственным делам и мотаюсь то на материк, то обратно. Две строительные бригады сейчас работы ведут. Пытаемся Савватиевский скит восстановить. Там первооснователи жили, значит, и нам оттуда начинать. Но не вешай нос, парень. Места красивые посмотришь, а вечером обратно. Когда вернешься на материк, в церковь любую сходи, у нас все братья просветить могут. Не бойся, помогут. — И он весело потрепал меня по голове. Но увидев мое совершенно не проникшееся энтузиазмом лицо, быстро убрал руку и отвернулся опять к воде. Вдруг, как будто что-то вспомнив, он обернулся и воодушевленно, как ученик, обрадованный знанием правильного ответа и тянувший руку учителю, сообщил:

— Соврал я тебе по забывчивости. Есть один, «просвещенный», на острове. Он недалеко от скита, почти на берегу бухты Сосновая губа живет, избу себе смастерил там. Я с ним в прошлом году познакомился, да и то случайно. Мы искали тогда место, куда можно поближе материалы подвозить, и шли напрямую сквозь лес. Вот на его избу и наткнулись. Он и рассказал нам, где лучше подплывать, где камни, а где мель. В тот день мы у него заночевали. Рабочие спали, а мы с ним беседы вели. Описал, как он сам путешествовал, ума в миру набирался, себя искал. Очень грамотный мужик. Точно говорю. Раз уж тебя сюда занесло, то к нему сходи. Если, конечно, он там еще живет, у меня-то самого больше времени не нашлось его навестить. Все же около года прошло с нашей встречи. Я в ту сторону путь держу, провожу почти до места. А ты мне мой баул с вещами донести поможешь.

На том мы и сговорились.

Теплоход шел около двух часов, и, несмотря на лето, с воды шел холодный пронизывающий ветер. Мы сидели молча, погрузившись каждый в свои мысли. Прервал молчание мой проводник, когда мы спустились с теплохода.

— Добро пожаловать на остров, — сказал он и что-то добавил про «царский причал».

Скорее всего, это была ирония, так как, кроме старых деревянных мостков, ничего царского я не увидел. Баул оказался достаточно тяжелым даже для двух человек. На берегу мы нашли крепкую палку и, просунув ее между связанными ручками, водрузили ношу на плечи и двинулись в путь. Сначала мы шли вдоль большой каменной стены, и я задирал голову, пытаясь разглядеть хотя бы что-нибудь интересное. Монах шел впереди. Метров через триста от причала мы свернули на развилке и пошли прочь от стен монастыря и основной группы пассажиров теплохода. «На обратном пути надо бы заглянуть внутрь, за стену», — подумал я. Шли мы долго, несколько раз останавливаясь и отдыхая. Во время одной из остановок монах развернул верхнюю часть баула и достал съестные припасы. Белый душистый хлеб, большой кусок мяса, завернутый в фольгу, и целый сверток вареных яиц. Очень вкусно и, главное, сытно. И наконец-то мы решили познакомиться. Наверное, общий труд сближает. Монаха звали Григорий Васюкин, хорошо хоть не Распутин, промелькнуло в голове, иметь такого попутчика я точно не хотел бы. Он с удовольствием поведал, что еще не так давно трудился в строительном тресте, но полностью разочаровался в своей жизни. И уже с гордостью продолжил, что этой весной был переведен из послушников в монахи и направлен на такое важное дело, как восстановление святыни, что рад этому назначению и обрел новый смысл жизни. Отдохнув за разговором, мы вновь водрузили на плечи баул и неспешно двинулись дальше. После трапезы сил прибавилось, и мы без остановок добрались до каменных строений скита. Навстречу нам вышли несколько рабочих, увидевших нас издалека, и мы с нескрываемым облегчением передали им наш груз.

— Спасибо за помощь, — сказал Григорий, пожав мне руку, — пойдем, покажу, куда идти, если не устал.

— Далеко до него, до того старца? — спросил я, потирая затекшее от тяжелой ноши плечо.

— Не очень. Его, кстати, Гавриилом зовут, и он не совсем старец, увидишь, поймешь. И давай так поступим, — уже как-то по-товарищески заговорил монах. — Если его не будет, возвращайся обратно и переночуешь у нас. Какой-нибудь ужин для юного странника найдется. А теперь пойдем. Покажу, скорее, направление, чем дорогу.

Мы дошли до края построек, и Григорий стал показывать рукой:

— Так вот пойдешь. Потом вдоль леса. Как закончится поляна, сворачивай резко влево. Там много троп копытные натоптали, все они ведут к воде. Расстояние не больше трех-четырех километров от этой поляны. Выбери любую, пошире только, и по ней ступай. Как в берег упрешься, начинай смотреть по сторонам. У него там тропа была от воды к избе, напротив нее лодка долбленая в прошлый раз была привязана, ее издалека можно увидеть, — продолжал напутствовать монах, сильно жестикулируя руками. — В том месте, где сам выйдешь, на берегу метку для себя оставь. Если его на месте не будет, ты сможешь по ней обратно на нужную тропу выйти, не заплутаешь.

Мы попрощались и пошли каждый в свою сторону.

Широкую тропинку я нашел достаточно быстро. Удивило разнообразие оставленных на ней звериных следов и ни одного человеческого, такого привычного для городского жителя. Идти без ноши было легко, и через полчаса быстрого шага я оказался на берегу. Захватив из леса несколько палок, я воткнул их в землю, как научил монах, соорудив подобие треугольника напротив места моего выхода из леса. Убедившись в прочности конструкции, я двинулся вдоль берега в поисках лодки, служившей важным ориентиром. Но не успел я пройти и сотню шагов, как невероятное, странное чувство накрыло меня: казалось, что я не иду, а просто перемещаюсь в пространстве, с одного места на другое. Я перестал слышать звуки вокруг: ни ветра, ни птиц, ни волн. Только мои внутренние ощущения нереальности происходящего. Это было место из моего детского сна! Хоть и события тогда происходили зимой, но не узнать его я не мог. Мне знакомы здесь каждый камень, каждое дерево, поворот выпирающего берега и крутизна каменистого склона. Уже представляю, где находится тропа, и иду к ней, переживая только за то, что сердце может не выдержать бешеного, все нарастающего ритма и я не узнаю, кто ждет меня наверху. Кто он, тот, что всегда стоял ко мне спиной? И по тропинке я почти взлетал, перепрыгивая через редкие ступеньки, наполненный до предела будоражащими меня чувствами. Ближе, ближе… и вот я уже вижу знакомый силуэт. И человек, услышав мое приближение, оглядывается. Удивление на его лице через несколько секунд сменяется мягкой, душевной улыбкой. И я слышу вопрос, заданный мне до боли знакомым, хотя теперь и слегка хрипловатым голосом.

— Пришел наконец?

Понимаю, что вопрос ко мне, но произнести в ответ хотя бы слово выше моих сил. Никак не могу вспомнить, где я видел этого человека раньше. Черты лица, разрез глаз, скулы и небольшой шрам на правой брови почти у переносицы. Стою, а хочется упасть. Теперь я знаю, кто он, ошибки быть не может. Все плывет перед глазами, холод по спине, передо мной — я сам. Да, старый, да, с лохматой бородой, весь в морщинах. Стою, смотрю и боюсь пошевелиться. Страх растекается по всему телу, превращая меня в каменного истукана. Смотрю на все широко раскрытыми глазами, а поверить и, главное, осознать не могу.

Видя мое оцепенение, старый я (лучше аналогии в тот момент я не нашел) снова заговорил:

— Не стой столбом, присядь. — И указал на лавку. — Хоть я и удивлен не меньше тебя, но всегда знал, что это произойдет здесь, другого места встречи быть не может. Садись, говорю, не стой, — повторил он, но более настойчивым голосом. — Голоден?

Обычный тон разговора вывел меня из ступора. И я, мотнув головой в знак согласия, сел на деревянную лавку возле стола. Буквально через несколько минут на столе появились кувшин с напитком странного зелено-желтого цвета, большая лепешка и деревянная тарелка, полная каши. Принеся все это, Гавриил, называть его другим именем мозг отказывался наотрез, сел напротив и тоже стал накладывать себе кашу из большой миски. Вкуснее каши я не пробовал никогда. Лепешка, на мой вкус, была пресноватой, и я стал запивать ее напитком из кувшина. Горячо. Обжигаю губы и язык. Мед и имбирь. Тягучий и терпкий. С каждым глотком пить хочется все больше и больше. Напиток сильно ударяет в голову. Но через несколько секунд она проясняется, как будто на нее вылили ушат холодной воды. Мысли ясны, а по телу плавно растекается тепло. Через минуту я уже чувствовал, что от усталости трудного перехода нет и следа. Немного перекусив, Гавриил продолжил, но уже более спокойным голосом: