Михаил Малов – Фобос (страница 4)

– Готов? – Денис уже стоял в дверях. – Пошли. Покажу стартовую позицию.

Они снова нырнули в лабиринт “Логова”. Звуки саундтрека казались громче, темнота гуще. Денис провел Вадима к той самой развилке, указал на нишу в стене.

– Стой здесь. Тихо. Не дыши громко. Слушай. Группа пойдет по основному маршруту. Когда услышишь их голоса близко, когда они будут у развилки – прыгаешь. Выходишь на пару шагов вперед, в световую ловушку вот здесь, – он показал на пятно тусклого красного света на полу перед развилкой. – Делаешь максимально страшную рожу, рычишь, воешь, машешь руками, что хочешь. Держишь пару секунд и назад, в темноту этого коридора. Быстро! Потом по служебке – сюда. Ждешь следующего раза или конца квеста. Понял?

Вадим кивнул, сжав кулаки внутри колючих рукавов балахона. Ладони были ледяными и мокрыми. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались голоса администратора и смех группы.

– Они зашли, – прошептал Денис. – Музыка включается… свет гаснет… Поехали. Удачи. Не облажайся.

Он похлопал Вадима по плечу и растворился в темноте служебного прохода.

Вадим остался один. В кромешной, почти физической тьме ниши. Только пятно кроваво-красного света метрах в двух перед ним казалось адским порталом. Звуки группы были далекими, заглушенными нарастающим гулом музыки – смесью скрипок, электронных завываний и тяжелых ударов. Он прижался спиной к холодной стене, закусил губу.

“Что я делаю? Боже, что я делаю? Я не могу…”.

Голоса становились ближе. Смех, возгласы, приглушенные слова: “Офигеть, темно!”, “Куда идти?”, “Ваня, не толкайся!”. Шаги. Они приближались к развилке. Вадим чувствовал, как его тело дрожит мелкой дрожью. Он должен был выскочить. Сейчас. Но ноги не слушались. Страх парализовал. Страх опозориться, выглядеть идиотом, не справиться. Страх перед этими людьми там, в темноте.

Выскочить. Зарычать. Спрятаться. Триста рублей в час. Наличкой. После смены. Возможность не слышать Марину сегодня вечером. Возможность быть не собой.

Из темноты, совсем близко, прозвучал громкий смех девушки: “Да ладно тебе, это же просто квест!”.

Этот смех, этот вызов, это пренебрежение его будущим ужасом – словно щелчок. Что-то внутри Вадима щелкнуло. Не ярость, не злость. Нечто холодное и резкое. Как лезвие бритвы.

Он не думал. Он рванул из ниши.

Один шаг. Второй. Он влетел в пятно красного света, как на сцену. Группа – три парня и две девушки – стояла метрах в трех, только что подойдя к развилке. Они замерли, увидев внезапно материализовавшуюся из тьмы фигуру в черном балахоне с искаженным темными пятнами лицом.

Вадим вскинул руки, сжатые в кулаки. Грудная клетка вздыбилась. И из его горла вырвался звук. Не рык. Не вопль. Нечто первобытное, хриплое, скрежещущее, полное нечеловеческой ненависти и угрозы. Звук, который он сам никогда раньше не слышал. Звук, который родился из глубин его собственного унижения и отчаяния.

Эффект был мгновенным. Девушки вскрикнули в унисон – не игриво, а пронзительно, испуганно. Один из парней отпрыгнул назад, вскрикнув: “Ааа! Блин!”. Другой инстинктивно выставил руки вперед. На лицах мелькнули гримасы настоящего, пусть и кратковременного, испуга.

Вадим замер на долю секунды, пойманный в луче красного света. Он видел их страх. Видел расширенные глаза, отдернутые руки, открытые рты. Он чувствовал его – как плотную, горячую волну, ударившую в него из темноты.

И в этот миг случилось нечто. Не эйфория. Не радость. Но… вспышка. Острый, холодный укол силы. Микроскопический миг абсолютного контроля. Он был не Вадимом. Он был ИСТОЧНИКОМ этой эмоции. Он вызвал ее. Этот крик, этот испуг – они были его творением.

Дольше задерживаться было нельзя. Инстинкт, подстегнутый инструкцией Дениса, сработал. Вадим резко развернулся и рванул назад, в черный зев правого коридора. Темнота поглотила его мгновенно. Он нащупал рукой знакомый выступ стены, нырнул в служебный лаз, который Денис показал днем. Сердце колотилось как молот, дыхание свистело. Но на губах, под слоем липкого грима, дрожала чуть заметная, невероятная улыбка. Не радости. Триумфа. Темного, крошечного триумфа.

Он стоял в узком проходе за стеной, прислонившись лбом к прохладной поверхности и слушал. Из-за стены доносились взволнованные голоса группы:

– …чувак, я обосрался!

– …а он как выскочил! С таким звуком!

– …круто! Звук жесть какая-то.

– …я аж подпрыгнула!

Их страх ушел. Осталось возбуждение, адреналин, восторг от удачно пережитого ужаса, но Вадим знал, что это было. Он вызвал это. На мгновение он заглянул в глаза настоящему страху. И это было… вдохновляюще.

Денис появился из темноты как призрак.

– Ну что, выжил? – спросил он, и в его голосе Вадиму почудилось одобрение. – Неплохо для первого раза. Рык – огонь. Прям натурально. Группа в восторге. Отдышись пару минут. Следующая группа через сорок минут. Будешь их пугать на другом этапе.

Вадим кивнул, не в силах говорить. Он сглотнул. Грим горько прилип к языку. В подсобке, глядя в засаленное зеркальце на свое лицо, измазанное в тенях и темных пятнах, он увидел не только отражение. Увидел искру. Маленькую, холодную, но яркую. Искру чего-то нового. Что-то внутри него, надломленное и униженное, потянулось к этой искре, как растение к свету.

Темному свету.

3

Работа в “Логове Маньяка” стала для Вадима не просто способом заработка. Она превратилась в ритуал и глоток воздуха в его удушающей реальности. Каждая смена была погружением в иную реальность, где правила диктовал он – тень в черном балахоне. Где его слово, вернее, его рык, был законом, пусть и на крошечном пятачке искусственного ада.

Первые дни были хаотичными. Он путал служебные ходы, задерживался с появлением, или наоборот, выскакивал слишком рано, срывая момент. Один раз он так резко выскочил перед группой подростков, что один из них инстинктивно толкнул его в грудь. Вадим отлетел, споткнулся о декорацию и с грохотом рухнул на фанерный пол. Вместо криков ужаса раздался взрыв хохота. Денис потом отчитал его сквозь зубы: “Ты же призрак, блин, а не кегельбан! Будь неуловимым!”. Унижение было жгучим, но оплату за смену он все же получил. Триста рублей. Наличные. Он сжал купюры в кулаке, ощущая их шершавость, и унижение немного отступило. Это были его деньги, которые он заработал не за логотипы, а за… страх.

Он быстро учился. Научился двигаться бесшумно в балахоне, сливаясь с тенями. Научился чувствовать группу по звуку шагов, обрывкам разговоров, по дыханию. Он узнавал, когда они расслаблены, когда напряжены, когда вот-вот подойдут к его зоне. Он стал мастером внезапности. Его “рык” эволюционировал. Он экспериментировал: хриплый шепот, леденящий кровь стон, резкий, лающий кашель, переходящий в нечленораздельный вопль. Он научился задерживаться в пятне света на доли секунды дольше, чтобы его искаженное гримом лицо успело впечататься в сетчатку. Он видел, как люди вздрагивали, вскрикивали, хватали друг друга за руки, отшатывались. И каждый раз, скрываясь в темноте служебного хода, он ловил тот самый, короткий миг – холодный укол удовлетворения. Это был его наркотик. Микроскопическая доза власти над чужими эмоциями.

Дома он молчал о работе. Марина заметила, что у него появились наличные, но отнесла это к каким-то разовым подработкам. “Ну хоть что-то”, – бросила она однажды, забирая у него пару сотен на “молоко и хлеб”. Ее тон был привычно снисходительным, но Вадима он уже не ранил так остро. У него был свой секрет. Свой маленький триумф. Он стал замечать в ней новые детали. Как она вздрагивала, когда неожиданно хлопала входная дверь в подъезде. Как напрягалась, идя вечером по темной улице. Он наблюдал за этим с отстраненным, почти научным интересом. В ее страхе не было ничего привлекательного. Он был знакомым, бытовым, частью их общей атмосферы недоверия и раздражения. Но это был страх. И он, Вадим, теперь знал о нем больше.

Однажды вечером, возвращаясь со смены, он свернул в парк. Было уже поздно, людей почти не было. Он увидел девушку, идущую в наушниках по аллее, погруженную в свой телефон. Стандартная картина. Но что-то щелкнуло в его голове. Импульс. Чистый, острый. Он спрятался за широким стволом старого дуба, снял капюшон балахона (он уже не снимал его до самого дома, как доспехи), натянул его снова. Сердце забилось чаще, но это был не страх. Адреналин. Охота.

Он подождал, пока девушка поравняется с деревом. Потом сделал резкий шаг на тропинку прямо перед ней и издал свой фирменный, отработанный в квесте, хриплый стон. Девушка вскрикнула, отпрыгнула назад, роняя телефон. Глаза ее округлились от чистого, животного ужаса. Она замерла на секунду, потом рванула прочь, даже не поднимая телефон, оставив его светящимся пятном на земле.

Вадим не стал его поднимать. Он стоял, смотря ей вслед, и ощущал прилив той самой силы, но в разы сильнее. Здесь не было декораций, не было правил “не трогать гостей”, не было Дениса за углом. Здесь был настоящий страх. Не спровоцированный ожиданием ужаса в квесте, а чистый, незамутненный испуг перед неожиданностью в реальном мире. И Вадим был его творцом. Это было… чище. Сильнее. Он поднял лицо к темному небу и глубоко вдохнул ночной воздух. В груди что-то пело.

С этого вечера его путь домой удлинился. Он искал темные переулки, пустынные скверы, плохо освещенные дворы. Искал одиночек. Чаще женщин. Его методы были просты: внезапное появление из-за угла или из-за машины, шаги, резко ускоряющиеся за спиной, шепот из темноты (пока еще бессловесный, просто звук), удар ладонью по мусорному баку или железному забору, когда жертва проходила мимо. Реакции были разными: кто-то просто вздрагивал и ускорял шаг, кто-то ругался, кто-то вскрикивал от испуга. Но иногда… иногда он ловил тот самый, драгоценный миг – чистый, первобытный страх в глазах. Миг, когда человек на мгновение терял связь с реальностью, подчиняясь древнему инстинкту. Эти моменты он выискивал, лелеял, как коллекционер редкие монеты. Они наполняли его пустоту.