Михаил Любимов – Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990 (страница 9)

— Ты что? — спросил Зуев.

— Ничего, — ответил Шувалов, — зуб разболелся.

Все когда-нибудь кончается. Прошла и эта ночь. Вначале долго, по очереди кричали петухи в разных концах Чаплина. Затем серо рассвело. На улице моросил гриппозный дождь. Какие-то люди, укрывшись целлофановыми пакетами, газетами и накидками, спешили на станцию. И вскоре, завывая по-волчьи, оттуда отошел дизель местного назначения. После этого оба, и Шувалов и Зуев, уснули, как и были, — сидя. А проснулись они около одиннадцати.

Чаплино оказалось небольшим поселком, но уж никак не городом. Сотни полторы дворов, две конторы, столовая и два магазина. Это то, что было на виду. Может, где-нибудь в дебрях населенного пункта и скрывались исторические достопримечательности, но Зуева и Шувалова они не очень интересовали. Все, что им нужно было сейчас, спокойно лежало на прилавках, бродило в бочках, шипело на противнях и булькало в преогромной столовской кастрюле с корявой надписью "первое".

Они взяли по полному обеду и по две кружки пива. Вид и запахи горячей пищи с пивом развеселили путешественников. Жизнь перестала казаться им такой пустой и никчемной. Ее наполнители дымились на столе, а впереди, сквозь розовую дымку неизвестности, проглядывала, симпатичная мордашка завтрашнего дня.

— Как ты думаешь, — запивая котлету пивом, спросил Шувалов, — стоит нам взять еще по паре кружек? Пиво уж очень хорошее.

— Само собой, — ответил Зуев, — только вначале давай возьмем билеты.

О необходимости взять билеты прямо сейчас Зуев сказал так, не подумав. Для этого нужно было покинуть теплую гостеприимную столовую и идти по дождю не менее трехсот метров в пропахшее беломорными окурками здание вокзала.

Взяв еще по две кружки, друзья выпили их и после этого повторили раз пять, пока не нагрузились пивом по самые гланды. А потом уже были и билетные кассы, и магазин, и облетевший осклизлый сквер со скамейками, где Зуев и Шувалов выпили две из шести припасенных бутылок вина. До сих пор мрачный вид поселка преобразился. Он светлел, изменялся на глазах, наливался каким-то высшим смыслом бытия. И трехмерное пространство вдруг сделалось четырехмерным, а затем и пятимерным, и шестимерным, и семимерным. Все, что окружало Зуева и Шувалова, и все, что окружало то, что окружало Зуева и Шувалова, завертелось вокруг них, как галактика вокруг воображаемой оси, и теперь уже и тот и другой с уверенностью могли сказать, что весь мир — это они, а они — это весь мир, и весь этот замечательный кавардак будет существовать до тех пор, пока существуют они, и исчезнет только вместе с ними.

Все поезда, которые шли до Москвы, а их было всего три, давно уже прошли. Столовая закрылась, и наши путешественники с закуской и бутылками в карманах долго болтались по засыпающему Чаплину, пока наконец не вышли к какому-то пустырю с оградками и крестами на расползающихся холмиках. Оба уже были вполне невменяемые, наверное поэтому они долго хохотали, бродя меж могил. Зуев все пытался разбудить кого-нибудь из мертвецов. Для этого он садился перед холмиком, хлопал по нему ладонью и кричал:

— Эй, вставай, хватит лежать, у нас есть выпить.

Не менее часа фраза эта веселила Зуева и Шувалова, а затем они отыскали себе скамейку и принялись пить и закусывать, а заодно и угощать молчаливых хозяев. Зуев поливал могилу вином, Шувалов крошил хлеб и почему-то приговаривал: "Цып-цып-цып". Это "цып-цып-цып" заняло у них еще около часа, а когда оба они устали смеяться и говорить всякие глупости, когда для всех жителей поселка время перевалило за полночь, Шувалов вдруг встал со скамьи, вытянул руку и выкрикнул:

— Вон она, смотри, вон она!

— Кто? — удивился Зуев и также поднялся. Пошатываясь, он смотрел прямо перед собой, но не видел ничего, кроме неясного очертания ближайшей ограды.

— Та самая, я рассказывал тебе, — бормотал Шувалов, — в белом платье. — Шувалов принялся дергать Зуева за рукав и кричать: — Мы здесь! Иди сюда! Мы здесь! — Он размахивал руками и все звал девушку. Но потом чертыхнулся, оттолкнул Зуева и бросился в темноту.

Это последнее напугало Зуева, и на какое-то мгновение он протрезвел, бросился за Шуваловым, но тот был уже далеко. Слышно было, как Шувалов чертыхается метрах в десяти от скамьи. Видимо, он постоянно натыкался на ограды, падал, но все же лез дальше, вперед, к своей незнакомке, которая непонятно каким образом оказалась на чаплинском кладбище.

Оставшись один, Зуев сел на скамейку. Смеяться больше не хотелось, на душе сделалось сумрачно и совершенно бестолково. Мысли прыгали вокруг какого-то неясного образа до тех пор, пока Зуев не поднял глаза и не увидел впереди себя большую собаку с мертвыми человечьими глазами. Ужас захлестнул пьяное сердце Зуева. Он взвизгнул, отшатнулся назад и, не удержавшись, упал спиной на землю, а упав, перекатился за могильный холмик и притих. Зуев долго лежал, прислушиваясь, далеко ли Шувалов, но на кладбище стало так тихо, что он услышал биение собственного сердца. Не решаясь приподнять голову, он положил ее на скрещенные руки и зашептал:

— Только тихо, только тихо, только тихо… — да так и уснул.

Мало сказать, что пробуждение Зуева было тяжелым. Собственно, пробудилось только его сознание, а тела как будто и не было вовсе. Никогда в жизни Зуев не ощущал ничего подобного. Что там голова профессора, у Зуева не было даже головы, а было только сознание того, что земля близко, что на улице светло, и совершенно непонятно, как приподняться над землей и есть ли чего приподнимать.

Зуев попытался шевельнуться, но шевелить было нечем. Вместе с этим открытием к нему пришел страх. Отчаянный страх смерти или увечья. Он вдруг подумал, что его разбил паралич и отныне все оставшиеся годы он будет лежать в постели мыслящим бревном. Его тело иногда будут переворачивать, как оладью, чтоб не гнило, а он, Зуев, не будет принимать в этом никакого участия. Он даже не будет чувствовать, как туловище перекатывается с боку на бок, как заламываются и переплетаются потерявшие самостоятельность руки и ноги. От этих жутких картин Зуев впал в ярость, задергался и, к великой своей радости, далеко-далеко от себя вдруг почувствовал тяжесть собственной ноги.

Долго Зуев приводил в порядок свое окоченевшее, слежавшееся за ночь тело. Оно отказывалось сгибаться в пояснице, а конечности — в суставах. И все же Зуев встал. Встал, осмотрелся вокруг и обнаружил себя посреди сельского кладбища. Вокруг были разбросаны пустые бутылки, оберточная бумага и недоеденные закуски. Впереди, метрах в двухстах, начиналось или кончалось Чаплино, а где-то за поселком лязгали сцепляемые вагоны.

Пытаясь вспомнить вчерашний вечер, Зуев принялся искать Шувалова, но того нигде не было. Зуев выбрался из лабиринта оградок и по периметру обошел весь погост. Вначале он тихонько звал Шувалова по имени, но потом, не на шутку перепугавшись, стал кричать и вскоре услышал что-то вроде тяжелого вздоха. Зуев кинулся на звук и обнаружил своего друга лежащим рядом с могильным холмом. Если бы Шувалов не подал голоса, Зуев вряд ли разглядел бы его на фоне кладбищенской глины. Прежде чем уснуть, Шувалов основательно вывалялся в грязи и теперь сам был похож на небольшой могильный холмик.

Как же сильно обрадовался Зуев своей находке! Чего он только не передумал за эти минуты, предполагая самое страшное. Но Шувалов нашелся. Он лежал живой и здоровенький, грязный, как свинья, и беспомощный, как новорожденный младенец.

Неожиданно развеселившись, Зуев принялся расталкивать друга, а тот молча пыхтел, тужился встать и все время плевался. Выглядел Шувалов страшно: две трети лица его были покрыты засохшей коркой глины, а на оставшейся трети кожа была серо-голубой. На этом фоне бессмысленные глаза, обрамленные тяжелыми, опухшими веками, казались нарисованными. Шувалов даже не плевался. Он выдувал из себя сухие комочки глины, и было понятно, почему он не может говорить.

— Что это ты, всю ночь могильную глину жрал? — раскачивая Шувалова, спросил Зуев. — Смотри, полхолма осталось. Эдак ты сегодня к вечеру до мертвеца добрался бы. — Зуев помог Шувалову согнуть руку в локте, затем другую. — А чего это ты всухомятку? — веселился Зуев. — Вон луж сколько — пей не хочу. Вставай, вставай, — торопил Зуев друга. — Пойдем. Я недалеко от вокзала гору щебенки видел. Там и позавтракаешь.

Взгляд Шувалова постепенно делался осмысленным. Зуев поставил его на четвереньки и начал отчаянно разминать друга.

— Сейчас я из тебя быстро сделаю человека. Это ты от земли отяжелел. Земля — она не водка, брюхо оттягивает.

Еще минут через десять Шувалову удалось подняться на ноги, а когда он поднялся, то даже сказал какое-то слово, которое Зуев не понял. Слово это состояло из одних согласных, что-то вроде "дрмхрр".

— Правильно, — обрадовался Зуев, — сейчас мы зайдем куда-нибудь и, если нас не побьют лопатами, отмоемся. Вообще-то, если бы ко мне в дом заявился такой вот гость, я бы от него отстреливался до последнего патрона. Но попробуем. Мир не без добрых людей.

Потихоньку друзья выбрались с кладбища и направились к поселку. Шувалов шел так, будто весь он был закован в гипс, а Зуев подталкивал своего друга и без конца балагурил.

Выбрав домишко попроще, друзья прошли через калитку к дому и постучали в дверь. Ждать пришлось недолго. Дверь скоро отворилась, и из темных сеней на порог вышел небольшой сухонький старичок.