Михаил Любимов – Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990 (страница 8)

Есть все-таки какой-то бог — покровитель пьяных и сумасшедших. Трудно трезвому без билета забраться в вагон — у проводников глаз наметан, а Зуев с Шуваловым не только сели, но и тут же улеглись спать на третьих полках, чтобы не было видно снизу.

Да, время путешественников у нас давно прошло. Если у тебя нет соответствующей бумаги, тебя запросто могут объявить бродягой, асоциальным типом и даже сумасшедшим, ведь бродяжничество, как известно, зло, и зло наказуемое. А где-то такие же люди всю жизнь бороздят океан на каких-то сомнительных посудинах, катаются по Африке в поисках исчезающей экзотики или ищут апокрифические сокровища. Шувалов не раз жаловался Зуеву, что его единственная мечта — путешествия — как профессия вымерла. Что вид рязанской пивной или харьковского вокзала не может заменить ему Ниагарского водопада и египетских пирамид. Что двухнедельного отпуска хватает только на то, чтобы выспаться. А отпускных денег — на то, чтобы раздать долги и купить сыну за полтора рубля собачку с пищалкой. Зуев в таких случаях слушал внимательно и с пониманием. У него тоже была мечта, неосуществимая, как полет в соседнюю звездную систему. Зуев мечтал о выставке своих картин где-нибудь за пределами собственной комнаты в коммунальной квартире. Ну хотя бы на улице под деревьями. Кто-то из знакомых считал работы Зуева странными, а кому-то они нравились. Друзья хвалили Зуева, а ему этого было мало, и он злился, а напившись, рвал их частенько, чтобы на следующий день жестоко пожалеть об этом.

Ну, мечты мечтами, а жизнь жизнью. И утро пришло к нашим героям в виде свирепого огненного ангела с пикой наперевес. Как же больно свет хлестал по глазам. Какими тесными казались Зуеву и Шувалову их черепные коробки и какими чужими — желудки.

Чтобы проверить, спит ли его друг, Зуев громко застонал и приоткрыл один глаз. Сквозь огненное марево, маячившее перед ним, он увидел неясные очертания Шувалова, а затем и услышал его голос:

— Вниз головой, чтоб не мучиться, — простонал Шувалов.

— Лучше в окно — вернее, — ответил ему Зуев.

Оба на некоторое время замолчали, потому что слова давались с таким трудом, будто их приходилось вытягивать из самой середины мозга ржавым рыболовным крючком. Но внизу кто-то зашевелился, а после этого послышался дребезжащий старческий голосок:

— Ребятки, а ребятки, у вас тут еще бутылочка стоит.

— Ты слышал? — простонал Шувалов.

— Ангелы поют, — ответил Зуев и попытался посмотреть вниз, но кровь, словно ртуть, ударила ему в голову. — Не могу, — прошептал он, — голова лопается.

— Мальчики, а мальчики, — опять послышалось снизу.

— Вполне материальная бабка, — сказал Шувалов.

Постанывая, он приподнялся на локте и, давя тошноту, жестами объяснил старушке, что надо делать. Сообразительная бабушка резво подняла вверх обе руки. В одной оказалась початая бутылка водки, в другой — стакан.

— Ангел, истинно ангел, — сказал Шувалов, принимая спасение из рук старушки. — Может, и закусить чего найдется?

— Помидорчиков дать? — охотно предложила бабушка.

— Дать, дать, — плаксивым голосом ответил Зуев. — Сам съешь — потеряешь, а отдашь — сохранишь и даже приумножишь. Родненькая вы наша. Кидайте их сюда.

Вся процедура распития заняла каких-нибудь пару минут. Бабушка, сделав свое милосердное дело, вышла из купе по своим надобностям, а Зуев с Шуваловым улеглись поудобнее и принялись болтать.

— Почему это женщины, перестав быть женщинами в физиологическом смысле, становятся такими добрыми, а мужики — наоборот? — глядя в близкий потолок, спросил Шувалов. — Ведь сидела бы там молодая или старик какой, позвали бы проводницу, и дело с концом.

— Да, — подтвердил Зуев. — Рождались бы они сразу старухами.

— Ну зачем старухами? — обиделся за женщин Шувалов. — Мы же не все время водку пьем. Я так думаю, что это все от физиологии.

— Конечно, — согласился Зуев. — Хотеть им больше нечего, конкуренток нет, остается просто жить. Это, наверное, конкуренция делает их такими злыми.

— И выбор, — добавил Шувалов. — А мужиков, наоборот, отсутствие выбора.

— И конкуренции, — согласился Зуев.

Собственно, на этом и закончился их разговор. Оба путешественника уснули успокоенные, под мелодичный стук колес и шепот ветра в вентиляционной системе. То, что им снилось в этот момент, не имеет никакой художественной ценности, а потому мы и не будем об этом говорить.

Проснулись горе-путешественники под вечер. Головы побаливали, но не так чтобы очень. Подташнивало, но без позывов — можно было терпеть. Все та же бабушка объяснила друзьям, что поезд идет в город Бердянск и они уже проехали Синельниково.

— Давай выходить. — совершенно трезвым голосом сказал Зуев.

— До моря совсем ерунда осталась, — равнодушно и так же трезво ответил Шувалов.

— Какое море, — простонал Зуев. — Мне домой надо. Про работу я уже и не говорю. Чем дальше мы уедем, тем труднее будет вернуться. Денег-то сколько осталось? — Зуев спустился с полки и, похлопав себя по карманам, извлек оттуда несколько мятых купюр. — Тридцать шесть рублей, — сообщил изумленный Зуев, и на душе у обоих как-то сразу потеплело. Возвращение домой больше не казалось чем-то сложным. Можно было взять билеты, да еще оставалось на ресторанный суп и пиво.

Вскоре поезд подошел к станции. Поблагодарив бабушку, Зуев с Шуваловым вышли из вагона и попрощались с проводницей. Та испуганно посмотрела на них и спросила:

— А вы из какого купе?

— Все, — важно ответил Шувалов, — мы уже не из какого. Мы сами по себе.

— Из какого они купе? — обращаясь к пассажирам, спросила проводница, но наши герои уже вышли на платформу и отправились к зданию вокзала.

— Чаплино, — прочитал Зуев название станции.

— Родина Чарли Чаплина, — пошутил Шувалов, — здесь же он снимал свою "Золотую лихорадку" — глушь. Вот увидишь, мы застрянем здесь на сутки, а то и двое. Хорошо, если есть пивная, а если нет?

— Пивная уже закрыта, — мрачно ответил Зуев.

— Сегодня, — сказал Шувалов. — Завтра тихо-мирно попьем пива. Посмотрим, чем здесь поят земляков великого Чарли. Ты же знаешь, Чарли любил выпить.

— Он не пил, — так же мрачно ответил Зуев.

— Ну, пил, не пил — у него уже не спросишь. А мы-то пьем.

Вокзал оказался маленьким и подозрительным. Собственно, подозрительно здесь выглядели Зуев с Шуваловым в своих мятых пальто и с опухшими небритыми физиономиями. У входа в здание стоял милиционер. Он внимательно оглядел гостей города Чаплина, но не успел или не сообразил остановить их. Зуев с Шуваловым быстро прошмыгнули внутрь, мгновенно оценили обстановку и вышли через противоположную дверь. Настроение у обоих как-то очень быстро испортилось. Шувалов поднял воротник пальто, чертыхнулся и сказал:

— Может, посмотрим расписание? Надо же знать, сколько и чего ждать.

— Иди посмотри, — ответил Зуев, и Шувалов, бормоча что-то о погоде и расстоянии до Москвы, вошел в здание вокзала и через несколько минут вернулся.

— Поезд завтра в 14.32, кассира нет. Ночевать опасно — милиция. — Зуев помолчал, а Шувалов продолжил: — Ну не на улице же ночевать. Пойдем поищем чего-нибудь. Может, есть гостиница или дом колхозника.

Они спустились по ступенькам на грязный чаплинский тротуар и двинулись вдоль железнодорожного пути.

Пройдя метров триста, они нашли будку то ли стрелочника, а может, рельсового сторожа. В будке было так же холодно, как и на улице, зато не дуло и не капало.

Вначале Шувалов завел разговор о возвращении в Москву. Он начал рассказывать, куда пойдет, что будет делать, но Зуев сидел молча и смотрел в маленькое оконце. Впервые за последнюю неделю он ощущал себя трезвым, и эта трезвость как-то сразу навалилась на него всеми своими проблемами. На работе можно было что-нибудь соврать. Дома придумать сногсшибательную историю с отъездом туда, не знаю куда, и частичной потерей памяти. А потом неделю симулировать пришибленного, но… не хотелось. Почему-то ничего не хотелось, и само возвращение не казалось уже таким необходимым. Там, в Москве, Зуева не ожидало ничего нового, как, впрочем, и здесь, в Чаплине. Как, наверное, и на островах Фиджи или на Луне. Все казалось каким-то старым и потрепанным. Погода ли повлияла так на Зуева или обстановка, но он вдруг с ужасом понял, что ему не интересно, а значит, не хочется жить. Что все происходящее на Земле он уже видел, что произойдет — знает, и нет у него никакого желания дожидаться завтрашнего дня, а завтра — послезавтрашнего. А Шувалов как будто почувствовал настроение друга и тоже притих. Он, собственно, и начал разговор, чтобы развеять скуку, но получилось наоборот. И Шувалов вспомнил о своем доме, о необходимости устраиваться на работу, о предстоящей долгой, холодной зиме. Мысленно он перебирал все, что могло произойти с ним за эту зиму, и не нашел ничего такого, что бы его обрадовало. Не веря самому себе, Шувалов принялся лихорадочно придумывать разные события, вспомнил о дне рождения Кретова, но вскоре понял, что это будет обычная пьянка. Он подумал, не махнуть ли ему на родительскую дачу недельки на две, отдохнуть, посидеть у горячей печки с книгой, но вспомнил свою последнюю поездку на дачу, когда гости, среди которых был и Зуев, побили всю посуду и поломали и без того ветхую мебель. А если уехать тайком, никому ничего не сказав, так уже через два дня он начнет умирать со скуки. И тут Шувалов вспомнил о девушке в белом платье, которую он, наверное, никогда больше не увидит. От этой мысли Шувалову стало так обидно, что он застонал и тем самым отвлек Зуева от подобных же тяжелых размышлений.