Михаил Любимов – Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990 (страница 6)

— Да бог с ними, со "ржавыми", — махнул рукой Зуев. Он уже достаточно захмелел и чувствовал от этого некоторую усталость. Ему хотелось поспать или хотя бы посидеть в тепле. — Поехали на Ордынку, — предложил Зуев.

— Поехали, — охотно согласился Шувалов, — допиваем пиво и уходим. Делать здесь больше нечего. Вон, слепой уже на марши перешел, а я их не люблю. Маршировать, может, под них и хорошо, но пить пиво — уволь. Я вообще из музыки люблю только блюзы. Под них душа лежит, свернувшись калачиком, и дремлет.

Зуев страшно, по-людоедски зевал, оглашая пивную басистым выдохом, а Шувалов болтал и болтал, пока Зуев не возмутился:

— Ой, ну хватит. Сил больше нет. Поехали.

— Такси берешь? — спросил Шувалов.

— Беру, если поймаешь, — ответил Зуев.

Они вышли из пивной и направились в сторону Таганской площади. Такси им подвернулось по дороге, в Товарищеском переулке. Бросив банджо на заднее сиденье, Зуев нырнул за ним, устроился поудобнее и закрыл глаза.

— Просыпайся, — услышал Зуев голос Шувалова. — Плати и вылезай. Приехали.

Пока Зуев расплачивался, Шувалов постучал в дверь. Через некоторое время дверь открылась. На пороге стояла хозяйка квартиры. Не вынимая сигареты изо рта Галя сказала несколько слов, вернее буквосочетаний, и Шувалов с Зуевым поняли, что она мертвецки пьяна.

— Ну, Галочка, ты все керосинишь, — весело сказал Шувалов. Он обнял ее за талию и вместе с ней вошел в комнату. Зуев прикрыл за собой дверь и услышал, как в несколько голосов пропели традиционное в этом доме: "Ну-у-у-у".

Когда Зуев наконец вошел в комнату, Шувалов уже разливал вино по стаканам. За столом сидели Кретов — плохой поэт, такой же плохой художник и музыкант, и какая-то смазливая девочка лет шестнадцати-семнадцати. Девочка, видимо, уже ничего не соображала. На каждое слово она отвечала хохотом и иногда выкрикивала бессмысленные фразы вроде: "Ну что ты свои пять копеек суешь". Единственным относительно трезвым человеком был здесь Кретов. Он тут же взял у Зуева банджо и, балагуря, начал его настраивать.

— Будем, друзья мои, — воскликнул Шувалов. Он сунул Гале в руку стакан с вином, чокнулся с ней и выпил.

Галя таращила невидящие глаза на Шувалова и тщилась что-то сказать, а Шувалов поощрительно похлопал ее по бедру, оглядел комнату и радостно сообщил Зуеву:

— Смотри-ка, и картины наши здесь. Какой Кука неосторожный.

А потом началось нечто такое, что трудно описать. Те, кто еще способен, был двигаться и говорить, быстро напились. Шувалов, помотавшись по комнате, завалился спать, а Зуев после непродолжительной борьбы с пьяной совестью продал Кретову банджо за сорок рублей. Совершив обоюдовыгодную сделку, Кретов с Зуевым взяли уснувшую за столом девочку за руки и за ноги и потащили ее на кровать к Шувалову. По дороге девочка два раза падала на пол и ударялась головой о печку, но не проснулась. Галя, разбуженная шумом, встала и, также собираясь лечь, долго болталась от стены к стене, пока наконец не упала рядом с кроватью и не уснула. За столом остались Зуев с Кретовым. Они налили себе вина, выпили и долго говорили ни о чем. При желании можно было бы передать суть этого разговора, но сам диалог более был похож на текст, вырванный из пьесы самого абсурдного драматурга Томаша Сигети.

Все это длилось несколько часов. К тому времени как трудящиеся Москвы закончили работу и начали собираться в транспорте в огромные жужжащие толпы, Зуева и Кретова окончательно развезло. Зуев давно уже порывася уснуть прямо за столом. Он делал вид, что слушает Кретова, а сам искал наиболее удобную позу, чтобы забыться. А Кретов, видимо продолжая какую-то мысль, непонятно кому возражал. Он мотал головой, с трудом разлепляя глаза, и вышепётывал:

— Не будем говорить о возвышенном, не будем говорить о возвышенном. — Каждый раз интонации менялись, и было совершенно непонятно, просит он, требует или приказывает молчать о возвышенном в этом вертепе. Конец этому положил проснувшийся Шувалов. Он встал злой, взлохмаченный, но почему-то бодренький, будто все это время он не спал пьяным мертвецким сном, а бегал на морозе вокруг дома.

Шувалов подошел к столу, налил себе и Кретову. Они выпили, и Кретов тут же положил голову на жирную оберточную бумагу с остатками копченой рыбы.

— Вставай, — сказал Шувалов и потряс Зуева за плечо. — Пойдем. Сколько можно сидеть в этой помойке?

Зуев вполне осмысленно посмотрел на Шувалова и поднялся со стула. Надо заметить, что Зуев довольно часто пил недобросовестно. Другими словами, филонил. Ему давно надоело сидеть за столом, но один он не решался покинуть дом из боязни остаться в одиночестве. Бывает, у пьяного человека наступает такой момент, когда он готов сидеть в обнимку с чертом, лишь бы кто-нибудь был рядом.

Пробуждение Шувалова Зуев воспринял как подарок судьбы. Он очень обрадовался и даже попытался изобразить эту радость на своем лице. Шувалов вообще всегда действовал на Зуева тонизирующе. Его энергичность и беспутная болтовня преобразовывали мрачный мир, окружавший Зуева, до неузнаваемости. Какой-нибудь одной фразой Шувалов обесценивал казавшуюся серьезной ситуацию. Крупные неприятности становились пустяками, проблемы — мыльными пузырями, а скучные обязанности — пережитком прошлого или выдумкой мазохистов. И эта беспутниность передавалась Зуеву с мелкими капельками слюны, которые Шувалов извергал из себя в большом количестве во время разговора. Точно так же Шувалов заряжался от Зуева. Он чувствовал в себе прилив сил при виде Зуева. Этот тюфяк постоянно требовал за собой присмотра, и Шувалов напрягался, играя жизнерадостного везунка, действовал за двоих, получая от этого родительское удовлетворение.

— Мне домой надо зайти, — сказал Зуев, щупая свое лицо.

— Домой потом зайдем, — ответил Шувалов, — посмотри на себя. Что тебе сейчас делать дома? Жена скандал устроит. Вечером пойдешь. Они лягут спать, а ты тихо-тихо…

— А куда сейчас? — спросил Зуев. Что-то холодное и липкое проползло у него внутри, когда он вспомнил о возвращении. Не потому, что Зуев плохо относился к своей жене или семейная жизнь была ему в тягость. Просто дома он не появлялся уже около недели, а объяснить жене толком свое отсутствие не мог, потому и думать об этом не хотелось. Поэтому так легко соглашался Зуев с другом, когда тот предлагал отложить возвращение до вечера или утра следующего дня.

— Сейчас? — жуя корку, спросил Шувалов. — Да все равно. Не здесь же сидеть. Деньги-то у тебя еще есть?

Смущаясь, Зуев полез в карман и вытащил оттуда сорок рублей.

— Вот, есть немного.

— Откуда? — обрадовался Шувалов. Он рассчитывал в лучшем случае на пятерку, в худшем — на мелочь, а эти сорок рублей мгновенно выхватили его из грязной комнаты домика и швырнули в сияющие люстрами и зеркалами шашлычные, рюмочные, дорогие кафе и дешевые рестораны.

— Я банджо Кретову продал, — сознался Зуев.

— Молодец, — восхитился Шувалов, — молодчина. Все-таки ты не зря небо коптишь и народный хлебушек ешь.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Зуев. — Чужое банджо. Я взял-то его на два дня.

— Ой-ой-ой, — передразнил его Шувалов. — Нам стыдно. Ах-ах-ах!

— А, — отмахнулся рукой Зуев. — Я все равно не помню, где она живет. И как ее зовут, не помню. Чего добру пропадать?

— Вот-вот, — обрадовался Шувалов. — Точно. Хочешь, я тебе еще пару причин придумаю. Чтоб уж утешиться насовсем и бесповоротно? — Болтая, Шувалов бросил Зуеву его пальто, оделся сам, и, окинув взглядом на прощание комнату, друзья направились к выходу. Перед тем как закрыть за собой дверь, Зуев быстро вернулся, взял банджо и после этого покинул квартиру.

— Деньги-то, надеюсь, не оставил? — спросил Шувалов.

— Нет, — ответил Зуев, — как-нибудь отдам.

Да, богата была Москва злачными местами. Только на Таганке можно было насчитать не менее десятка. Одна "Сказка” чего стоила. Это та, что на углу Таганской улицы и Товарищеского переулка. Чего там только не было, в этом уютном двухэтажном особнячке. И столовая, она же распивочная, и пивная, где собиралась вся таганская шатия, и пельменная. Правда, пельменную быстро закрыли. Говорят, из-за того, что там мраморной столешницей какому-то бедолаге голову вдрызг размозжило. Пьяненький был, уснул за остывшей порцией пельменей, да поскользнулся, а поскользнувшись, подбил одноногий стол с тяжеленной столешницей. Так и помер в бульоне недоеденных пельменей. Что ж, спать стоя тоже нужно уметь.

А какой москвич не помнит Покровские ворота тех времен с их четырьмя знаменитыми пивными? Вот уж где шумел "родной Марсель". И еще как шумел! Когда закрывалась одна из пивных, посетители перебирались в следующую. Закрывались две — не беда, две остальные гостеприимно распахивали свои двери перед всеми страждущими; трезвыми и пьяными, униженными и возвысившимися, денежными и согласными на то, что остается после денежных. Например, в "мебельной" пивной, это та, что у мебельного магазина, одно время частенько простаивал министр. Все знали, кто он такой, и при встрече почтительно говорили ему: "Здравствуйте, Сергей Петрович. Приятного аппетита". И Сергей Петрович важно отвечал им кивком головы.

Рядом с министром почти все время находился врач, то ли терапевт, то ли педиатр, но не личный врач Сергея Петровича, а такой же, как и он, посетитель. Были в этой компании и известный журналист, и доктор наук — химик, и актер театра и кино, он же солист елоховского хора — бас-профундо. Когда артист за кружку пива исполнял какую-нибудь пустяковую арию, стекла тихонько дребезжали в окнах, а кружки подпрыгивали на столах, расплескивая пиво.