Михаил Любимов – Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990 (страница 5)

— Фу, какие ужасы ты рассказываешь, — сказал Зуев и налил в чашки водки. — Давай лучше выпьем. Кстати, это твое банджо?

— Мое, — ответила Люся. — Или возьмет ее за волосы и об стену головой: тук-тук. "Поняла?" — говорит. А что она должна была понять? А она ему: "Поняла-поняла". А он опять: тук-тук.

— Успокойся, — сказал Зуев, хотя Люся говорила совершенно спокойно и даже как-то равнодушно. — А ты на банджо-то играть умеешь?

— Умею, — ответила Люся. — А у отца было охотничье ружье. Вот мать как-то и не выдержала. Он приходит домой, а ружье за шкафом уже заряженное стоит. Я, чтобы не видеть этого, на улицу ушла… — Люся разрыдалась, а Зуев взял ее чашку, за волосы оттянул ей голову назад и попытался влить ей водку в рот. Зубы у нее стучали о края чашки, и почти половина водки стекла по подбородку на грудь. После этого Зуев повалил девушку на кушетку, и она снова забилась в истерике.

— Черт, ну и влип же я с тобой, — мрачно сказал Зуев. Он сел рядом с хозяйкой квартиры, обхватил голову руками и запричитал: — Ну чего ты воешь? Чего ты воешь? Ну, давай я тоже завою. — Хмель быстро выветривался из головы. Зуев как-то обмяк, поскучнел, а Люся, израсходовав большую часть сил, попритихла и плакала теперь почти буднично, без надрыва и телодвижений. Эта будничность передалась и Зуеву, и он тихим, жалеющим голосом сказал:

— Если бы я знал, чем тебе помочь. Сказать: пойди в церковь? Не могу. Я — атеист. Как и ты, отлучен пожизненно. Сказать: читай книги? Бессмысленно. Ты все равно этого делать не будешь. Посоветовать тебе пить, пока пьется? Язык не поворачивается. Да ты и без того пьешь. Что ни скажи, все бессмысленно. И с тобой оставаться не могу. — Зуев плеснул себе водки и с отвращением выпил. — Я даже пожалеть тебя толком не могу. Всех не пережалеешь. Ничего не могу. Лучше плачь — полегчает. Может, все и уладится. — Зуев ненадолго задумался, затем помотал головой и с сомнением в голосе сказал: — Не жилье же тебе нужно и не кусок хлеба. Все это у тебя есть. А того, чего нет, нет и у меня. И неизвестно, существует ли в природе.

Люсины всхлипы перешли в тихое посапывание. Она уснула, как и лежала, в неудобной, напряженной позе протеста против собственной неполучившейся жизни.

Зуев взял в руки банджо, потрогал пальцами струны. Извлеченные им звуки были какими-то особенными, многообещающими. Они щекотали барабанные перепонки и перекликались с мрачной музыкой его пьяной растормошенной души.

— Можно, я возьму банджо на пару дней? — обратился Зуев к Люсе. Он знал, что она давно спит, но для очищения совести считал своим долгом спросить, хотя бы и у спящей. После этого он встал и еще раз взглянул на хозяйку квартиры. Ее вид давно уже утомил Зуева, как, собственно, и лицезрение чужого беспробудного горя. Пробормотав какое-то обещание, сунул банджо под мышку и вышел из квартиры. — Я принесу через два дня, — сказал он, не веря самому себе.

Выйдя на улицу, Зуев сообразил, что находится на Большой Коммунистической улице, которая одним концом упирается в Таганскую площадь, а другим — в площадь Прями-кова. До "Мулен Ружа" — местной пивной — было не более пяти минут ходьбы. Подсчитывая на ходу мелочь, Зуев отправился в пивную. Денег, к его великому изумлению, осталось довольно много — шесть рублей купюрами и горсть мелочи. Это открытие сразу затмило все увиденное и услышанное в гостях.

В "Мулен Руже" уже было полно народу. Эта пивная была известна тем, что находилась поблизости от художественного училища имени Сурикова. Публика здесь собиралась разная: близживущие художники, один из них незадолго до того дня спалил половину трехэтажного дома, в подвале которого у него была мастерская; студенты института и их преподаватели; жители соседних домов, ну и, конечно, переулочная "аристократия": король переулка по кличке Ржавый — нудный, жадный до дешевой славы бугай — и его затрапезная свита.

К тому времени, как Зуев появился в "Мулен Руже", представители всех этих социальных групп давно уже пили пиво, рвали руками воблу, делились новостями и последними анекдотами. Был здесь и "Великий слепой", как его окрестили суриковские острословы. Этот Великий слепой действительно был слепым. Каждый день он приходил в "Мулен Руж", садился на урну у самого входа и играл на старом расхлябанном баяне. Играл слепой все — от Собачьего вальса до Концерта ре минор Вивальди. Правда, обычно игра его продолжалась не долго. Посетители подносили слепому кто кружку пива, кто полстаканчика, и уже через час-полтора музыкант начинал нести такую околесицу, что даже Ржавый со своей свитой не выдерживали. Великого слепого либо выносили и укладывали за пивной на травку, либо отводили домой.

К вечеру, проспавшись, слепой вновь появлялся в "Мулен Руже", но опять ненадолго.

Были у слепого и прихлебатели, которые допивали недопитые подношения. Часто они отводили слепого к дверям продовольственного магазина, давали ему рваную кепку, а сами на некоторое время исчезали. Когда у слепого в кепке набиралась нужная сумма, его забирали, и он какое-то время не появлялся в пивной. Это означало, что слепой пьет в одной из квартир в одном из таганских переулков со своими изобретательными друзьями.

Зуев вошел в пивную, осмотрелся и, не заметив никого из знакомых, прошел на улицу в загончик. Там, в ближайшем углу, уже стоял Шувалов с какой-то девицей. Оба были нетрезвыми. Зуев подошел к Шувалову, молча поставил банджо в угол и взял одну из кружек с пивом. Девица удивленно посмотрела на него, а Шувалов хлопнул Зуева по плечу и устало, но с фальшивой патетикой воскликнул:

— Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. Подлый предатель вернулся, украв где-то старое банджо.

Не обращая внимания на Шувалова, Зуев большими глотками пил пиво, а тот, вдруг оставив гекзаметр, перешел на прозу;

— Ты хотя бы помнишь, что бросил меня в ресторане, и мне пришлось одному платить, а потом я никак не мог добраться до дома. Хорошо вот Мариночка подвернулась вовремя. Ты где был, гулена? И почему появляешься с банджо и так жадно пьешь чужое пиво?

— Банджо я взял поиграть на два дня, — ответил наконец Зуев.

— Ты — играть? — удивился Шувалов. — Ну так играй. А то от баяна меня уже мутит. Все-таки этот слепой совсем не маэстро.

— Да он же пуговок не видит, — сострила девица и рассмеялась.

— Мне надо домой заскочить и на работу, — сказал Зуев, беря вторую кружку.

— Успеешь, — ответил Шувалов. — День большой. Ну ладно домой — ты там прописан, там твоя жена живет. А что тебя на работу так тянет? С начальником ты вроде не спишь. Или спишь?

— Ой, как мне надоели твои шутки, — скривился Зуев. — У меня от них живот начинает болеть.

— Вот, Мариночка, — продолжил Шувалов, — никогда не верь мужчинам. У него дома жена, на работе начальник, а еще какая-то или какой-то на Таганке снабжает его банджами. Каждый день приносит по нескольку штук. Не за красивые же глазки ему их дарят.

— А я и не верю мужчинам, — ответила Марина. — Вам только одного и нужно.

— А вам чего нужно? — вдруг озлился Зуев. — Вам чего нужно? Вот вчера для чего Шувалова с собой взяла?

— Ты не поймешь, у тебя лоб узкий, — ответила Марина, а Шувалов захохотал как ненормальный. — Я, может, замуж хочу, — вызывающе сказала Марина.

— Это ты мужа себе в "Золотом рожке" ищешь? — зло засмеялся Зуев. — Не прикидывайся дурой. Пойди лучше в очереди за воблой поищи. Все вы жертвами обстоятельств прикидываетесь, а сами в кабаках за рюмку водки любому на шею вешаетесь. А потом: ах-ах-ах, жизнь не получилась. Он оказался подлецом, вот я в жизни и разочаровалась.

— Мариночку не трогай, она не такая, — сказал Шувалов и обнял ее за плечи. — Она у нас честная давалка.

Неожиданно рассвирепев, Марина с силой оттолкнула от себя Шувалова, хлопнула по стойке кружкой, да так, что пиво полетело в разные стороны.

— Па-шел ты, — крикнула она, — жри сам свое пиво. Я тебе что, шалава, что ли?!

— Мариночка, — виновато заворковал Шувалов, — я же пошутил.

Эта последняя фраза особенно разозлила Марину. Она выдала чудовищное даже для пивной ругательство, презрительно плюнула Зуеву под ноги и, сунув руки в карманы, удалилась.

— Все-то тебе какие-то оторвы попадаются, — глядя на свои грязные ботинки, сказал Зуев.

— Гаврош, — ответил Шувалов, — дитя улицы. В школе ее учили великому русскому языку и любить Родину. А дома папуля говорил совсем на другом русском и разоблачил школьную любовь к Родине. А на улице какой-нибудь Ржавый и К° говорили на третьем русском, и родиной для них был переулок, за пределами которого живут менты, кенты и прочая шушваль. Так что мы с тобой либо кенты, либо прочие бесправные иностранцы.

— Она что, из компании Ржавого? — спросил Зуев.

— А черт ее знает, — ответил Шувалов. — Ну не этого, так другого. Таких "ржавых" в Москве по одному на каждый переулок или тупичок. И у каждого своя свита человек десять. И у каждого из свиты по своей свите из молокососов, и так далее. — Шувалов рассмеялся. — Все мы наверное вертимся вокруг своих "ржавых". Все холуи. Разница лишь в звании. Кстати, у Ржавого есть адъютант. Очень подлый тип. От имени Ржавого такие пакости делает. Сам-то Ржавый — носорог, тупой как пряник, но приручить можно, а такие вот адъютанты не приручаются. Он может стоять с тобой, пить твое пиво и говорить всякие приятные вещи, а через секунду воспользуется тем, что ты упал, и раскроит тебе башку ботинком.