Михаил Любимов – Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990 (страница 4)
Шувалов открыл глаза, бестолково оглядел помещение, в котором как в тумане бродили какие-то черно-белые люди с большими прозрачными чашками в руках. Чашки эти были наполнены то ли медом, то ли чаем, но…
— Пивная, — вслух сказал Шувалов. Он уже окончательно проснулся, и то, что увидел, только расстроило его. Всего несколько секунд назад во сне он видел юную, удивительно милую девушку в длинном белом платье. Из всего сна Шувалов запомнил только платье и лицо, да осталась щемящее чувство тоски по всему ушедшему или не пришедшему, по упущенному или отобранному. В общем, по чему-то такому нематериальному и расплывчатому, как любовь к человечеству.
Обратный путь до станции оказался и короче и веселее. А когда наши герои очутились на платформе, вдалеке показался поезд.
— Если это московский, я поеду домой, — сказал Шувалов. — Ну тебя к черту с твоим Симферополем.
Зуев только удивленно посмотрел на друга и ничего не сказал.
В Москве путешественники оказались только вечером, в девятом часу. Они вышли из поезда мрачные, хотя и перехватили в вагоне-ресторане по двести граммов варварски разбавленного муската.
Поеживаясь от сырости и холода, с поднятыми воротниками они проследовали к стоянке такси.
— На Ордынке сейчас делать нечего, — сказал Шувалов. — Все уже надрались до свиней.
— Может, что осталось? — предположил Зуев.
— Все равно, — отмахнулся Шувалов. — Тоска — пить, когда рядом храпят. Пивные уже закрылись, значит, давай в "Золотой рожок". — Шувалов открыл дверцу машины, пропустил вперед Зуева и уселся сам: — Застава Ильича, шеф. "Золотой рожок" знаешь?
— Ясно, — ответил таксист, и машина, лихо маневрируя, вырулила на улицу, а затем нырнула в переулок.
Войти в ресторан с допотопным, каким-то даже археологическим названием "Золотой рожок" оказалось совсем просто. В дверях не было никакого швейцара. К этому времени ресторанный страж обычно был либо пьян как сапожник, либо растаскивал на площадке у туалета сцепившихся посетителей.
Шувалов и Зуев сняли с себя пальто, сунули в гардеробное окно и, поправив несуществующие галстуки, направились в зал. Едва они подошли к двери, как та с треском распахнулась, и из зала прямо на грудь Шувалову вывалилась костлявая девица с перекошенным от ужаса ртом и окровавленной шеей. Светлое платье девицы до самого подола было залито кровью и почему-то разодрано по шву с правой стороны до пояса.
Надо сказать, что ресторан этот пользовался дурной славой у тех, кто хотя бы раз побывал в нем. Его называли "лимитным", "ямой", "дном", в общем, названий у него было много, и каждое в той или иной мере отражало какую-нибудь характерную черту этого заведения общепита. Посетители здесь сидели в шапках, поскольку гардеробщик не принимал их. В шапках пили, ели, танцевали до упаду. Кухня была отменно плохой. Может, служащие уносили домой слишком много продуктов, а может, повара здесь были из тех, что наловчились отмерять порции пельменей в обжорках, а больше ничего и не умеют. Но, скорее всего, виной тому было и то и другое. Ведь сюда в основном приходили выпить, а какой, к черту, из пьяного в стельку гражданина в ушанке гурман? Съест все, что подадут.
Вслед за окровавленной девицей из зала выскочил молодой человек с безумным лицом. Шувалов уже успел оторвать от себя девицу и сделал это вовремя. Публика повалила через узкую дверь, как во время пожара. Кто-то кого-то по дороге бил ресторанной посудой и кулаками. Женщины визжали, как милицейские свистки, мужчины ругались, да каждый старался перекричать целую толпу, в общем, гвалт стоял, как на базаре.
Зуев отпихнул от себя пьяного молодца, крикнул ему: "Я не ваш" — и тут же получил кулаком по губам. Еще не успев оправиться от удара, он отмахнулся еще от одного драчуна, но Шувалов схватил его за руку и увлек в зал.
— Они туда, а мы сюда, — крикнул ему Шувалов, — а то ведь из этой каши не вылезешь. Засосет. Повяжут вместе со всеми.
Прикрывая губы ладонью, Зуев мрачно проследовал за Шуваловым к столику.
Нельзя сказать, что в зале было тише. В углу, на низенькой эстраде, полупьяные лабухи били по струнам электрических гитар, да так сильно, будто платили им подецибельно. Такая же полупьяная певица с раскрашенным лицом пела что-то про несчастную любовь. Внизу ей подпевали танцующие и сидящие за столиками. Все это происходило под стеклянный аккомпанемент сталкивающихся рюмок и фужеров.
— Содом и гоморра, — весело сказал Шувалов. — Что, Сашуня, по губам получил? А ты не стой на пути. Это же не люди. Это моральные уроды.
Зуев молча кивнул Шувалову на подошедшую официантку.
— А, — обрадовался Шувалов. — Значит, так, киска. Нам бутылочку водки, два салата и горячее. А запить есть что-нибудь?
— Есть, — мрачно ответила "киска", — гранатовый напиток.
— Это такой грязный, из-под крана? — вовсю веселясь, спросил Шувалов.
От такой наглости "киска" позеленела. Лицо ее и без того отнюдь не идеальных линий перекосилб. Как-то не по-женски, да и не по-мужски она рявкнула басом:
— Заказывать будете? А то… проваливайте…
— Да ладно тебе, — примирительно сказал Шувалов. — Я же шучу. Всем известно, что гранатовый напиток делается из граната. Это фрукт такой. Так что неси, — Шувалов поощрительно хлопнул официантку по широкому бедру, и та, гневно сверкая глазами, удалилась в святая святых ресторана — за белую загадочную перегородку.
Бутылка водки кончилась быстро. Шувалов уже успел пару раз сплясать с красоткой на тяжелых, в два пальца толщиной, подошвах. Заказал еще одну бутылку и опять ушел плясать. А Зуев остался один, но ненадолго. Сзади его кто-то обнял, он обернулся и узнал одну из шуваловских девиц.
— А пойдем танцевать, — пьяно предложила она.
— Губа болит, — ответил Зуев.
— А я тебя буду в щечку, — сказала девица и захохотала Зуеву прямо в ухо. В это время на столе появилась еще одна бутылка, и Зуев предложил девице составить ему компанию.
Он налил себе и ей по полному фужеру водки, левую руку положил девушке на колено, кивнул ей и выпил всю водку до дна. Девушка тоже выпила, но лишь половину. Прикрыв руку Зуева своей ладонью, она предложила:
— Поедем к тебе.
— У меня жена дома, — ответил Зуев.
Девушка немного подумала и сказала:
— Тогда ко мне. Надоело здесь.
Зуев не мог в таком состоянии подолгу раздумывать над чем-то, прикидывать, взвешивать. Он сейчас готов был ехать куда угодно, с кем угодно и на любом виде транспорта, лишь бы менялись декорации и было что выпить. Он помог девушке подняться со стула и, проходя мимо танцующих, махнул Шувалову, но тот не увидел.
Уже два часа Зуев сидел в комнате у девушки, имя которой он так и не узнал. Все это время, с самого появления здесь, Зуев как мог успокаивал ее. С ней еще в лифте случилась самая настоящая истерика, а попав к себе в квартиру, она упала на кушетку и разрыдалась. Зуев все время спрашивал: "Что случилось?" — но девица не отвечала. Она рвала под себя покрывало, сучила ногами и тихо, с небольшими перерывами, завывала.
На исходе третьего часа девушка уснула. Вконец измотавшийся Зуев пристроился тут же, рядом с ней. А проснулся он уже утром, когда серый рассвет смешался с оранжевым светом безвкусной пластмассовой люстры. Зуев проснулся от того, что кто-то потряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел незнакомую девушку с опухшим, грязным от размазанной косметики лицом. Она нависала над ним и, не шевеля губами, бубнила:
— Вставай, приехали.
— А-а, — протянул Зуев, разглядывая хозяйку, и тут же лицо его передернуло от боли, и он простонал: — Ох, черт, что это у меня в голове так стреляет?
Девушка сатанински хохотнула, подошла к окну и достала из-за занавески початую бутылку водки.
— Вот, — сказала она, ставя бутылку на стол. — Тебя как зовут?
— М-м-м, — замычал Зуев, действительно не помня своего имени. — Саша, — наконец выговорил он.
— А меня Люся, — ответила девушка. — Это, что ж, мы вчера в "Золотом рожке", что ли?
Зуев сполз с кушетки, дрожащими руками разлил водку по чайным чашкам и ответил:
— Вроде. Фу, черт, опять нажрался.
— И как же это ты меня подцепил? — спросила Люся. — Что, я такая пьяная была?
— Я тебя подцепил? — беззлобно возмутился Зуев. Что-то он, конечно, помнил, но подробно рассказать, как все произошло, не мог.
Они выпили за знакомство, и уже через минуту Люся начала катастрофически пьянеть. Она истерически хохотала, хватала Зуева за руку и шептала ему в лицо какие-то глупости. Затем Люся расплакалась, а когда Зуев принялся ее успокаивать, она прильнула к нему и, шмыгая носом, пожаловалась:
— Меня муж бросил недавно. Понимаешь? Он подонок. Понимаешь?
— Понимаю, — ответил Зуев. — Ну если подонок, так радуйся, что бросил.
— Ты ничего не понимаешь, — замотала она головой. — Подонок он потому, что бросил. Ты ничего не понимаешь, — повторила она. — Тебя никогда не бросали. А меня… — Люся перевела дух, — несколько раз. Поживет немного — и адью. Почему? Что я, уродина какая?
Зуев пожал плечами и даже выдавил из себя несколько бессмысленных слов вроде:
— Ну… знаешь… это ж дело такое…
— Когда была жива мама, — продолжала Люся, — как-то все по-другому было.
— Она что, умерла? — спросил Зуев.
— Повесилась. Застрелила отца, а сама повесилась, — ответила Люся. — Он бил ее каждый день. Изобьет и стоит смотрит, улыбается. Все ждал, когда она уйдет сама. А она не уходила. Думала, уладится. Он и говорил ей, что ставит эксперимент: до какого унижения может дойти человек. Заставлял ее грязные ноги целовать, топтал ее, выгонял голую из квартиры.