Михаил Логинов – Эликсир для избранных (страница 27)
– Да! Она даже статью об этом написала. И очень гордилась своей… работой. Считала, что сделала маленькое открытие.
– А статья эта была где-то напечатана?
– Не знаю.
– И, если я правильно помню, главным ее аргументом было омоложение?..
– Да, оба профессора – и настоящий, и литературный – занимались омоложением…
«Вьюга… взметнула громадные буквы полотняного плаката “Возможно ли омоложение?”», – опять вспомнил я.
– Допустим, а что еще могла предъявить уважаемая Лора Михайловна?
– Оба имели связи с высокопоставленными людьми, их исследованиями интересовались на самом верху, – многозначительно сказала мама, указывая пальцем в потолок.
– Да-да, Лечсанупр Кремля… – сказал я. – Еще очко тете Лоре!
– Ну и, наконец, история собаки, – торжественно заключила мама.
– Согласен. История собаки производит сильное впечатление! Но откуда о ней мог узнать Булгаков? Ведь Заблудовский в то время жил и работал в Казани, а Михаил Афанасьевич – в Москве.
– Может быть, прочитал в какой-нибудь газете? – предположила мама. – А еще Лора Михайловна считала, что они могли встречаться на заседаниях Хирургического общества…
– Да, Преображенский в одном месте говорит, что собирается на заседание этого самого Хирургического общества…
– Павел Алексеевич тоже там бывал… И он был прекрасный рассказчик!
Я представил Павла Алексеевича и Михаила Афанасьевича, сидящими в буфете в перерыве заседания Хирургического общества. Представил, как Заблудовский, энергично жестикулируя, развивает свою теорию, а Булгаков в пенсне слушает, лишь изредка прерывая собеседника короткими вопросами. Хорошая сцена для какого-нибудь фильма…
– И все-таки я сомневаюсь, – сказал я.
– Почему?
– Мне все-таки кажется, чтобы «писать» с человека, нужно его хорошо знать. А у нас нет никаких свидетельств, что Заблудовский и Булгаков были знакомы. Ну, даже если допустить, что они встречались в том же Хирургическом обществе или где-то еще… Их знакомство могло быть только шапочным. Далее. Преображенский – хирург, он пересаживал яичники обезьяны подруге шулера, а Заблудовский… терапевт? Как правильно будет сказать? Он лечил лизатами. Ну и наконец фактор времени. «Собачье сердце» написано в 1925-м, если не ошибаюсь, а Заблудовский с его методом омоложения приобрел известность уже во второй половине 20-х. Ну а связь с Кремлем, Лечсанупр – это вообще 30-е… Так что, скорее всего, нет…
– Ты очень убедителен, – сказала мама. – И все-таки жаль, если Заблудовский – это не Преображенский…
– А почему жаль? – вдруг вмешалась в разговор Катька, до той минуты молчавшая. – Я в таком родстве не видела бы ничего почетного!
Мы с мамой с удивлением воззрились на Катьку, до этого она никогда не высказывалась на эту тему.
– А чем тебе, собственно, не нравится Преображенский? – осторожно поинтересовался я.
– Он – типичный конформист, – категорически заявила она. – Только на словах ругает большевиков, а на самом деле обслуживает их… В том числе педофилов!
– Педофилов? Каких таких педофилов? Ты чего?
– А вот чего!
Катька вытерла руки о фартук и вышла из кухни. Через минуту она вернулась, держа в руках черный том из собрания сочинений Булгакова.
– Вот сейчас… – сказала она и, быстро найдя нужное место, прочитала: «Господа! – возмущенно кричал Филипп Филиппович. – Нельзя же так! Нужно сдерживать себя! Сколько ей лет? – Четырнадцать, профессор… Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить командировку в Лондон…»
– Ай да Катька! И правда привечали педофилов! Правильно Шарик подумал: «Похабная квартирка!» – цокнул я языком. – Вот что значит внимание к деталям! Я про этот эпизод даже не помнил!
– А ведь простые люди в то время в командировку в Лондон не ездили, – сказала Катя, захлопывая том. – И за это они вашего Преображенского защищали! Конечно, легко щелкать по носу жалкого Швондера, когда ты в любой момент можешь позвонить Виталию Александровичу в Кремль или куда там… Кабы не было у него такого прикрытия, наверное, вел бы себя тише! И хоть ваш Филипп Филиппович всячески подчеркивает свою независимость, на самом деле он уже часть системы!
– Интересная мысль! – сказала мама. – Напиши об этом в каком-нибудь из своих журналов.
– Ай! Чего писать? – махнула рукой Катька и снова взялась за скалку.
«А ведь мысль и вправду интересная, – подумал я про себя. – Не в этом ли главное сходство между Заблудовским и Преображенским?»
– Друзья мои, у меня заканчивается начинка, – объявила мама.
В дверь постучали, и стук это был решительным и твердым. Так стучат люди, облеченные властью, уверенные в том, что имеют право входить куда угодно и когда угодно. Серафима Заблудовская оторвалась от шитья и испуганно посмотрела на мужа. Часы показывали десять вечера.
– Кто это, Павлуша?
– Не знаю.
– Ты никого не ждешь?
– Нет…
Павел Алексеевич встал и надел пиджак.
– Кто бы это мог быть так поздно?
– Не волнуйся! – сказал он жене и вышел из комнаты.
В прихожей Заблудовский помедлил секунду-другую, словно собираясь с духом. Щелкнул замок. За дверью стояли трое. Один из них, высокий, наголо бритый мужчина в круглых очках, был одет в зеленоватый полувоенный френч. За спиной у бритого стояли два мрачного вида мужика в черных кожаных куртках. «Господи, неужели арест? – подумал Павел Алексеевич. – За что?»
– Мы к вам, профессор, – произнес мужчина в очках. – Можно войти?
«Нет, не арестуют!» – понял Заблудовский.
В голосе незнакомца он уловил какую-то особенную интонацию – не приказную, просительную. «Да и не стали бы они спрашивать разрешения войти…»
– Проходите, – сказал профессор и посторонился, пропуская нежданных визитеров в квартиру.
Мужчины прошли в столовую.
Здесь, в комнате, Павел Алексеевич смог рассмотреть гостя получше. «Товарищ, видимо, не из рядовых, – размышлял он. – Держится уверенно. Форма новая, ботинки хорошего качества… Лицо приятное… Не грубое… Еврей? Похоже на то… Интересно, сколько лет? На вид лет сорок. Вроде не старый, но какой-то измученный…»
– С кем имею честь? – спросил Заблудовский.
– Ходоровский Иосиф Исаевич, – представился бритый.
Короткий жест в сторону людей в кожанках:
– Товарищ Пеструхин. Товарищ Жаровкин.
«Ходоровский! Господи боже мой! Председатель Казанского губисполкома. Хозяин губернии! – подумал Павел Алексеевич. – То-то его лицо показалось мне знакомым… Что же ему от меня надо?»
– Позвольте, господа… представить вам мою супругу Серафиму Георгиевну.
– Очень приятно, – сказал Ходоровский.
– Очень рада, – произнесла Серафима Георгиевна, – прошу садиться.
Однако никто не сел. Мрачные Жаровкин и Пеструхин остались стоять у двери в комнату, а Ходоровский, повернувшись к Павлу Алексеевичу, сказал:
– Не могли бы поговорить с вами с глазу на глаз, профессор?
– Разумеется. Пройдемте в мой кабинет. Сима, извини, мы тебя оставим.
Серафима молча кивнула.
Павел Алексеевич провел гостя в соседнюю комнату и плотно притворил за собой дверь.
– Так чем могу быть вам полезен? – спросил он, усаживаясь за письменный стол.
Ходоровский поместил свое массивное тело на стул, снял очки и протер их носовым платком.
– Я к вам, профессор, – повторил Иосиф Исаевич. – И вот по какому делу. У меня, видите ли, проблемы… э-э-э… Не могу жить половой жизнью.